У Геро от возбуждения разгорелись глаза. Он наслаждался пусть не настоящим, но все-таки боем, наслаждался ощущением собственной силы, ловкости, неутомимости. Он успевал следить за каждым движением отца, каждым неожиданным его выпадом, успевал защищаться, стремительно атаковать.

– Хорошо!
– говорит не знающий устали отец.

– Молодец, Геро!
– улыбается седобородый Микаэль.

Решения приходят, как будто кто-то их выкрикивает прямо в уши. Подсекающий удар сбоку... прыжок вверх! Меч отца свистит под ногами... Отец пытается поймать Геро свободной рукой за ногу, чтобы сделать подсечку, Геро в прыжке заносит босую ногу, опирается на склоненную спину отца, отталкивается, тело его, получив дополнительный толчок, взлетает, наклон вперед, падение головой вниз, сжаться, перекат, и Геро встает на ноги в десяти шагах от изумленного Мариона, успев заметить в падении и тревожную улыбку матери, и зеленую мерцающую звезду над крышей дома, услышать восторженное аханье сестры.

Побледнело небо над морем, и взошла багрово-красная луна, освещая город призрачным светом. Все реже стучали молоты по наковальням в кузнечных мастерских, изредка в переулках взлаивали собаки, сыто мычала корова. Прошли по переулку, громко и грубо разговаривая, несколько стражей порядка, торопясь куда-то по своим ночным делам, один из них, не видимый со двора, приостановился, попытался заглянуть поверх калитки, что за шум во дворе, даже нерешительно окликнул, но, узнав Мариона, поспешно удалился, громко стуча сапогами.

Уже несколько раз мать подбрасывала хворост в очаг, и каждый раз пламя, вспыхивая, освещало стремительно передвигающиеся по двору разгоряченные тела, лоснящуюся от пота обнаженную грудь Мариона. Он торопился. Когда он сидел на камне и разговаривал с Микаэлем, вдруг незнакомая доселе тоска больно сжала ему сердце. Он даже задохнулся, так неожиданно и резко ударила по сердцу гнетущая тяжесть. И исчез дворик, исчез Микаэль и платан - мир на миг стал беззвучен и безлюден, и только багровый закат на востоке ярко пылал перед глазами Мариона - ах, какой зловеще-багровый закат! И тогда Марион вспомнил, что говорил ему перед своей гибелью отец:

– Сын! Что бы ни случилось со мной, будь тверд духом. Я обучил тебя всему, что умел сам. Скоро я умру. Не пугайся. Будь тверд духом. Судьбу не изменишь. У каждого человека есть предчувствие собственной смерти. Об этом мне говорил твой дед, а ему - великий Нишу, твой прадед. У меня сейчас перед глазами закат... он горит багровым цветом... а в душе тоска... это предчувствие. И ты тоже помни о нем!

Закат... зловеще-багровый закат... а может, он настоящий? Марион спросил тогда у замолчавшего Микаэля:

– Микаэль, взгляни в ту сторону, где зашло солнце. Что ты там видишь?

– Там чистое небо, только чуть-чуть красноватое, завтра будет хороший день.

И вот теперь Марион торопился обучить сына всему, что умел сам. А Геро, не зная усталости, дышал так же ровно и глубоко, как и в начале игры.

Опять резкий уход влево... Почему влево? Да потому что оружие воин держит в правой руке, и, чтобы изменить направление удара, нападающему сзади нужно остановиться и придержать занесенную руку, а путь ему уже пересек передний воин, и они мешают друг другу! Прыжок... еще прыжок... падение на руки... меч свистит над головой.

– Думай! Скорей!
– гремит голос отца.

10. СХВАТКА НА УСТУПЕ СКАЛЫ

На ремешке - кинжал в ножнах. В одной руке - узелок с сыром и лепешкой, в другой - лук, за спиной на кожаной перевязи - колчан с двумя десятками стрел, на плечах мягкая козья шкура, на которой можно лежать и смотреть в небо. Геро готов выйти за город.

Такого лука нет ни у кого из ребят нижнего города. Подарил его юноше Микаэль. Это настоящий боевой лук, только поменьше размером. Чтобы испытать его дальнобойность, отец однажды выстрелил от северных ворот к южным, и некоторое время спустя оттуда прибежал запыхавшийся воин, принес стрелу и сообщил, что стрела на излете пронзила доску деревянного надворного навеса. А от северных ворот до южных расстояние превышает восемьсот локтей.

Лук Геро, как и отцовский, сделан из гибкого кизилового дерева, скреплен роговыми накладками, а снаружи для большей прочности проклеен по всей длине двойными воловьими сухожилиями. Стрелы с гранеными железными наконечниками оперены гусиными перьями. Крепкую тетиву из воловьего сухожилия мальчик хранит вместе с запасной в мешочке, пришитом к колчану, и натягивает ее на лук, только выйдя за город.

С утра до полудня мальчик пасет овец на солнечном склоне Южной горы, а когда наступает жара, загоняет овец под выступ скалы. Под этим каменным навесом прохладно от сквозняков, и там пробивается, бурля, родничок, стекающий по пологому склону прохладным журчащим ручейком.

Геро вскарабкивается на уступ, на каменистой площадке расстилает козью шкуру, кладет возле себя лук и колчан со стрелами. Кто бы ни подкрадывался к овцам, Геро сверху увидит его, и вору не поздоровится: на днях на глазах у целой толпы мальчишек Геро с расстояния в сто шагов пробил стрелой доску толщиной в два пальца.

За спиной мальчика почти на десять локтей отвесно вверх поднимается скала, и дальше, к горам, простирается плато, поросшее густой высокой травой. Если поднять голову, видно, как бурые космы сухой прошлогодней травы, похожие на взлохмаченную шерсть иеху, покачиваясь, свисают над обрывом.