Он был полностью поглощен этими мыслями, и торжественное заявление Алины о любви вызвало только улыбку на его губах — улыбку, которую на лице обычного человека, но не генерала, можно было бы назвать глупой. Вздохнув для видимости, он сказал:

— Тем не менее, дражайшая, я начинаю опасаться.

Принц непобедим.

— Но не для вас, Пол.

— Увы! Боюсь… даже для меня.

— Вы не слышали, что я вам сказала? Я люблю вас.

— Но если бы принц попытался…

— Он не добился бы успеха.

— Не могу в это поверить.

— Клянусь вам.

— Не верю. — Генерал начал приходить в отчаяние.

Алина открыто засмеялась:

— Мой дорогой Пол, вы сказали это так, как будто и не хотите поверить в это.

Генерал горячо протестовал против таких инсинуаций:

— Как вы можете такое говорить? Господи боже! Разве я не рискую своей репутацией… самим своим существованием… ради вас?

— Тем не менее вы просто хотите бросить меня.

Генерал Нирзанн слегка смутился, он словно ходил по порочному кругу и не знал, на чем остановиться. Решительно он должен либо на что-то отважиться, либо вовсе отказаться от своей миссии. Приходилось выбирать из двух одно. Он прочистил глотку. Как же это сказать? Он открыл было рот и опять закрыл. Потом все же прыгнул в омут:

— Нет, я не хочу бросать вас. Но, мадемуазель, я — слуга моего принца. Все, что я имею, — мой кошелек, моя честь, моя жизнь, — все принадлежит ему. И даже то, что мне дороже всего…

Алина резко прервала его:

— Стоп, генерал.

Но он продолжал с нарастающей уверенностью:

— Вы должны понять меня, дражайшая Алина. Вы знаете, что я люблю вас, но там, куда ступил мой принц, я отступаю. Вот о чем я пришел говорить с вами. Не как эмиссар, — уверяю вас, не поэтому, — но его желание так очевидно! Что я могу сделать? К несчастью, ничего, кроме как выбирать меньшее из двух зол.

— И потерять меня, это меньшее? — Ей было очень весело.

— Нет… это… вы должны понять… — Генерал удивлялся, какого черта ей понадобилось, чтобы дело приняло такой неприятный оборот.

— Я понимаю, — сухо сказала Алина. — И вот мой ответ: я люблю вас!

— Конечно, конечно; и я люблю вас, — отвечал генерал, начиная терять терпение. — Но разве вы не понимаете? Невозможно предать принца.

— Значит, я добьюсь невозможного, — спокойно ответила Алина.

При столь простом заявлении о намерениях генерал в волнении вскочил на ноги.

— Я знаю, в чем причина! — вскричал он. — Американец! Я все время подозревал его. Вот кто стоит за всем этим.

— Вы имеете в виду Стеттона?

— Да, его. И это правда! — кричал генерал, с каждой минутой все более волнуясь.

Алина резко прервала его:

— Это абсурд, и вы это знаете.

— Это правда! Вы его любите!

— Смешно!

— Вы любите его! Вы обманывали меня!

Алина пренебрежительно пожала плечами; потом, после некоторого раздумья, вдруг посмотрела на генерала Нирзанна так, словно на что-то решилась:

— Послушайте меня, Пол. Американец — глупец.

Меня волнует не это. — Она стиснула пальцы. — Нет, Дайте мне договорить! Или, точнее, ответьте на вопрос.

Вы явились сюда как эмиссар принца. Или я не права?

Генерал начал протестовать, но, видя бесполезность протестов, в конце концов согласился с этим.

— И чего принц хочет?

Генерал, увидев, что она почему-то все знает, ответил просто:

— Он хочет сместить меня с той позиции, которую я занимаю, хотя ему об этом неизвестно.

— Вы уверены в этом?

— В чем?

— Что ему неизвестно?

— Разумеется, мадемуазель!

Алина вздохнула с видимым облегчением:

— Очень хорошо. Я рада слышать, что, перестав любить меня, вы по крайней мере меня не предали. Что же касается желаний принца, то мой ответ таков: уважающая себя крепость не провоцирует осаду, но и не сдается без нее. Вы — человек военный, генерал, вы меня поймете.

— Но…

— Нет, не говорите больше ничего; я не стану вас слушать. Что касается вас, Пол, не скажу, что вы разбили мое сердце, но вы сделали меня несчастной. Ах, Пол… нет… не говорите…

Алина откинулась на спинку кресла и закрыла лицо руками.

Генерал, одновременно и восхищенный, и сбитый с толку, и неудовлетворенный, после десятиминутных безуспешных усилий заставить Алину выслушать его неохотно повернулся и оставил комнату, чтобы направиться к принцу Маризи с несколько загадочным сообщением.

В тот же час, когда генерал Нирзанн покинул дом номер 341, чтобы вернуться во дворец, — а было уже чуть больше десяти часов вечера, — месье Фредерик Науманн сидел в своих меблированных комнатах на Уолдерин-Плейс, уныло уставившись на обои, поскольку, следует признаться, он попал в самое затруднительное положение.