— А… это, — ответил он несколько сконфуженно, — ну… это что-то вроде подарка.

— И сотворен он, как я предполагаю, специально для твоего потребления чьими-то прекрасными ручками, не так ли? Кто эта леди?

— Мадемуазель Жанвур, — ответил Науманн. — Но, знаешь ли, это совсем не твое дело.

— Какого лешего? — Стеттон смотрел на него с удивлением. — Виви, а? Предположим, я возьму вот эту.

— Предположим, не возьмешь, — возразил Науманн и выхватил коробку.

Стеттон пожал плечами и вернулся в свое мягкое кресло:

— Ладно, ешь сам свои тартинки, я потребляю их сотнями, и после короткой паузы продолжил с ухмылкой: — Клянусь Юпитером, я знаю, в чем дело.

Знаю, почему ты так осторожничаешь с ними. Ты осел, Науманн.

— О чем ты?

— О тебе. О тебе и твоем богатом воображении. Впрочем, тебя можно понять. Осторожность не бывает излишней. Ты совершенно прав. Поскольку тартинки прибыли из дома номер 341, они могут быть отравлены.

Тон у него был жутко саркастический. Когда Науманн, взяв одну из тартинок, поднес ее ко рту, Стеттон вскричал в притворном ужасе:

— Ох, смотри… она убьет тебя.

— Не дури, — сухо ответил Науманн, но рука его застыла на полпути ко рту, совсем как после стука Стеттона в дверь.

Одно мгновение он молча смотрел на друга, потом медленно вернул тартинку в коробку и поставил ее на полку платяного шкафа.

Стеттон весело рассмеялся.

— Ей-богу, ты поверил! — воскликнул он. — Пусть меня повесят, если этот человек действительно не поверил!

Науманн оставил это восклицание без ответа. Он остался стоять возле открытой дверцы гардероба, глядя на гостя с таким видом, будто обнаружил, что ему есть о чем подумать. Он стоял так целую минуту. Стеттон, продолжавший ликовать, восклицать и вообще всячески веселиться, наконец спросил его:

— Послушай, неужели ты всерьез поверил в такую возможность? Не будь ослом, я же пошутил.

— Может быть, это и не шутка, — медленно ответил Науманн. — Ты не понимаешь, поскольку не знаешь всех обстоятельств.

Он еще постоял в задумчивости, потом вдруг взял розовый конверт, достал из него записку и, протягивая ее Стеттону, спросил:

Тебе не случалось видеть почерк мадемуазель Жанвур?

Стеттон взял записку и прочел ее, продолжая ухмыляться. Потом вернул листок:

— Похож, но сказать с уверенностью не могу. Мне не приходилось видеть ничего, кроме ее подписи. Но… лучше быть осторожнее… бумага, знаешь ли, тоже может быть отравлена.

Науманн не обратил внимания на это шутливое замечание.

— Нет, не может быть, — пробормотал он, нахмурясь. — Не может быть.

С минуту он стоял, рассматривая записку, потом его лоб разгладился. Он с решительным видом подошел к столу, поднял телефонную трубку и попросил его дать ему номер домашнего телефона мадемуазель Солини.

Стеттон, который начал понимать, что его друг, по той или иной причине, относится к делу серьезно, сидел и молча слушал. Науманн вступил в перепалку с несколькими операторами, но в конце концов получил желанный номер. На том конце провода отозвался голос, который он, как ему показалось, узнал.

— Да, это резиденция мадемуазель Солини. Что вам угодно?

— Нельзя ли мне поговорить с мадемуазель Жанвур? — спросил Науманн.

— Это мадемуазель Жанвур.

— О! — На мгновение Науманн смутился, потом сказал: — Это Фредерик Науманн.

— Месье Науманн? — В голосе на другом конце послышалось какое-то волнение. — Я не узнала ваш голос.

— Нет? А я ваш узнал. Я звоню, мадемуазель, чтобы поблагодарить вас.

— Поблагодарить меня? — озадаченно спросила Виви.

— Да, поблагодарить за записку, которую вы мне прислали сегодня утром.

— Записку, которую я вам послала? — Это уже было изумление.

— Да, я получил ее с час назад, когда вернулся к себе.

После небольшой паузы пришел отклик:

— Но, месье Науманн, это, должно быть, какая-то ошибка. Я не посылала вам никакой записки. Что вы сказали?

— Извините меня… Значит, вы не посылали ее?

— Нет.

И коробку… вроде пакета… с предложением мира?

— Нет. В самом деле, я не знаю, о чем вы говорите.

Что за коробка? О какой записке речь? Откуда они пришли? Вы смеетесь надо мной, месье?

— Нет, мадемуазель, — рассудительно ответил Науманн. — Мне бы и в голову не пришло смеяться над вами.

Но это… боюсь, что это серьезно. Я сейчас не могу объяснить. Может быть, позже. Я еще позвоню вам.

Голос Виви зазвучал как-то невнятно; похоже было, что она говорит с кем-то, кто стоит рядом. Это продолжалось примерно с минуту; затем вдруг ее голос ясно прозвучал в трубке:

— Au revoir, месье Науманн.

Внезапно раздался щелчок, она повесила трубку.

Науманн повернулся к Стеттону и после короткой паузы отрывисто сказал: