— В конце концов, твоя шутка — вовсе не шутка. Она не посылала это.

— Вздор! — воскликнул Стеттон. — Это ничего не доказывает.

— Нет, но будет еще кое-что, — мрачно пообещал Науманн. Он поднял с кресла свое пальто и надел его, потом взялся за шляпу. — Пойдем.

— Куда ты собрался?

— Увидишь. Пойдем.

Стеттон запротестовал:

— Если ты собираешься гоняться за диким гусем, как заправский детектив, то я тебе не помощник.

— Это не погоня за диким гусем. У меня появилась одна догадка, и я хочу ее проверить.

Стеттон, не переставая ворчать, поднялся и взял свои пальто и шляпу. Минутой позже два молодых человека уже были на улице; Науманн остановил такси и, затащив в него Стеттона, дал водителю адрес в восточной части города.

— Я позвал тебя по той причине, что наше дело имеет отношение к полиции, — объяснил дипломат, — ас того момента, как я поссорился с Дюшесне из-за происшествия с Шаво, я предпочитаю не обращаться к ним с просьбой.

Стеттон изумленно глядел на него:

— Не хочешь же ты сказать, что собираешься обращаться с этим в полицию? Ты с ума сошел?

— Я не собираюсь идти в полицию… во всяком случае, не так, как ты думаешь. Сейчас нам нужна городская тюрьма. А за нее отвечает полиция.

— Городская тюрьма? — Изумление Стеттона нарастало. — Дорогой мой друг, я действительно полагаю, что вместо нее нам лучше пойти в приют для умалишенных.

Науманн не удостоил его ответом; он сидел, глядя прямо перед собой, пока такси тряслось по грубой брусчатке. Поездка продолжалась приблизительно полчаса, наконец водитель остановил машину перед низким строением из красного кирпича с зарешеченными окнами и железными воротами вместо входа.

Науманн, с удивлением обнаружив, что они уже прибыли к месту назначения, начал как можно короче объяснять Стеттону, чего он от него хочет. Тот, казалось, и веселился, и удивлялся тому, что слышит, но, видя серьезность друга, пообещал повиноваться его указаниям.

Стеттон выскочил из такси, двинулся к железным воротам и позвонил у входа. После минутного ожидания ворота приоткрылись всего на несколько дюймов, и кто-то изнутри начал расспрашивать его. Наверное, ответы Стеттона были признаны удовлетворительными, потому что ворота открылись и пропустили его внутрь.

Прошло не менее десяти минут. Науманн сидел в такси, глядя на ворота с возрастающим нетерпением. Наконец они снова открылись, и появился Стеттон с небольшим песиком на руках. Очевидно, той породы, которая широко известна под названием «дворняжка».

— Хорошо! — вскричал Науманн, когда Стеттон подошел к такси и передал ему собаку. — Были какие-нибудь неприятности?

— Ни малейших, — ответил Стеттон, махнув рукой и устраиваясь в такси. — Их там штук пятьдесят, если не больше. Ты бы только видел. За пять франков мне позволили выбрать любого.

— Подойдет. Вперед, водитель. Назад, туда, откуда приехали… Уолдерин-Плейс, 5.

На обратном пути Стеттон, исполнивший порученную ему миссию, начал высказывать свое мнение. Нелепая… грандиозная шутка… потрясающий фарс… Хорошо бы рассказать всему Маризи то, что он знает.

Должно быть, город — слишком жаркое место для месье Фредерика Науманна, если он превращается здесь в осла. Все это смеха достойно.

Науманн не отвечал ни слова. Он сидел, словно погруженный в медитацию. Настолько глубоко, насколько позволяли обстоятельства, поскольку держал на коленях пса. Пес решительно не одобрял поездку в такси и оказался достаточно сильным, чтобы отчаянно бороться за свободу. Науманн крепко держал его, не обращая внимания на реплики Стеттона насчет нелепости затеянного.

Прибыв на Уолдерин-Плейс, 5, они отпустили такси и вместе поднялись в квартиру Науманна, затащив туда и пса. Как только они опустили его на пол, животное начало бегать и неистово лаять.

Стеттон продолжал взывать к небесам, по воле которых его друг Науманн совсем, кажется, спятил, и иронически сочувствовать псу, которого ожидает несчастье.

Науманн открыл гардероб, взял коробку и вынул одну тартинку.

— Ко мне, собачка! — позвал он и начал гоняться за псом по всей комнате. — Собачка, ко мне! Хорошая собачка!

Стеттон разразился смехом.

Пес остановился, осторожно подошел и понюхал тартинку. Потом попятился, тряхнул головой, как будто серьезно сомневаясь.

— Понимающий щенок! — вопил, ликуя, Стеттон. — Он такой же сумасшедший, как ты, Науманн… Эти тартинки — самая большая дрянь в Маризи, я знаю — я съел их сотни.

Пес подошел снова, более добросовестно обнюхал тартинку и вдруг проглотил ее. Потом он, умильно глядя на Науманна, замахал хвостом, что на собачьем языке обычно означает «хочу еще».