— Иссяк? — злобно полюбопытствовал Гуткин. — Он что- мешок денег за спину и по командам, да? Ни в одном случае он не позволил себе прямых контактов. Все по меньшей мере через два колена.

— Вот они по цепочке и вышли.

— Ты, Лара, давай выбирай: или слушать меня будешь, или свою сообразительность показывать.

— Ну, извини. Слушаю тебя, слушаю.

— Так вот. Через четыре дня после того, как мы кон сорвали, является ко мне Севка и — весь в слезах и соплях — в ноги. Не хочешь, говорит, моей смерти, тогда отдай весь выигрыш. Я по доброте душевной…

— …и от страха перед неведомыми извергами… — перебив, дополнил Константин.

— …и от страха перед неведомыми извергами, — яростно подтвердил Гуткин, — отдал ему те сто пятьдесят тысяч, а их штраф в полста он сам заплатил.

— А ты говоришь — в убытке. При своих остался.

— А накладные расходы? — возмутился Гуткин. — Двадцать пять кусков на ветер!

— Мы деньги считаем или о деле говорим?

— О деле, — остыл Гуткин. — Я ненавязчиво попытался узнать от него, кто его тряс, но он ни в какую. В общем, напуган до хронического поноса.

— Ну и что ты предлагаешь?

— Чтобы Сырцов его повторно потряс. Как профессионал.

— А он опять в отказку.

— Лара, Севка — не пальцем деланный и после этого взрыва понимает, что им отделаться от нежелательного свидетеля — раз плюнуть. А он нежелательный. Для него выбор: или в неопределенности под страхом жить, или, рискуя, навсегда покончить с источником страха. Севка — паренек отчаянный. Можно попытаться. Под гарантию, конечно, что он в любом случае останется в стороне.

— Никаким образом он остаться в стороне не сможет, Боб, ты это прекрасно понимаешь. Просто так его выдернуть невозможно. За ним — хвосты.

— Так пусть Сырцов ему пообещает обрубить хвосты!

— А если это будет не в возможностях Сырцова?

— Главное, пообещать, Лара. — Гуткин устал. Устал говорить, устал убеждать, устал держать голову над подушкой. Уронил затылок на веселенькую наволочку и вперил взгляд в белый потолок.

— Севка Сырцова не подпустит, — сказал Константин.

— Тебя-то подпустит?

— Меня — должен.

— Вот ты и начни.

— Ладно, — согласился Константин и, прощально погладив нежную кожу подлокотников, рывком выкинул себя из расслабляющего кресла. — Севкин телефон давай.

— Четыре — два — шесть — восемьдесят девять — сорок четыре, — по памяти назвал номер Гуткин и предупредил: — Записывать не надо, запоминай.

— Запомнил, — успокоил его Константин.

— Может, выпьешь? Мне тут нанесли всякого болеутоляющего.

— Я же сказал — не буду! — рассердился Константин. — Да, Боб, а что за дамочка мне звонила?

— Моя секретарша.

— Ох и рисковый ты мужик, ох и рисковый! — восхитился мужеством страдальца Константин и попрощался: — Выздоравливай, дружок.

Пешочком, пешочком добрался до дома, где проживала известная певица Дарья, корявый гражданин с лицом смерда из племени кривичей. Прокричал в домофон:

— Это я, Генрих! — и ему открыли.

Открыл ему Артем. Он и стоял, ожидая, в распахнутых дверях. Небрежно пожал руку Генриху и недовольно осведомился:

— Что ж ты так, в открытую? И меня не бережешь, и сам не бережешься.

— Дела уж такие, Тема. Тут не беречься надо, а опережать.

— Загадками говоришь. Может, объяснишь, что к чему?

— В дом сначала пусти, — то ли попросил, то ли потребовал Генрих. И тут же придурился: — Никогда не видел, как богатые артисты живут.

— Да какая она богатая, — махнул рукой Артем. — Проходи.

Генрих ходил по комнатам, восхищенно вздыхая, рассматривал развешанные по стенам фотографии знаменитостей с дарственными надписями, оценивал взглядом мебель, на ощупь — матерьяльчик на гардинах, даже в ванную комнату заглянул, поинтересовался, какая стиральная машина. Уже на кухне сделал выводы:

— Да, не так, чтобы… — И без спроса уселся за стол. — Чего это ты за мной ходил? Не доверяешь, что ли?

— Кто тебя знает, — откровенно ответил Артем, — может, и возьмешь что-нибудь по забывчивости.

— А тебе перед хозяйкой ответ держать… Тоже правильно. Может, попить дашь? Я чебуреками напихался, изжога замучила.

Артем открыл холодильник, со знанием выбрал бутыль с содовой, взял из сушилки стакан и поставил все это перед жаждущим Генрихом.

— А ты? — поинтересовался Генрих, наливая себе из бутылки.