Далее говорилось, что мы якобы "выгнали его силой оружия, а именно шпагами, ножами и дрекольем". Это ли не чудовищная ложь? Мы же только защищали наше кровное! И разве не преступление выгонять нас из наших же законных владений по столь разбойничьему иску?

Не иначе как Хигс, Бигс и Болтунигс были подкуплены, ибо - поверите ли - они посоветовали нам тотчас уступить нашу собственность, потому что найдено завещание и дело мы все равно проиграем. Моя Джемми с презрением отвергла их совет, а сообщение о завещании подняла на смех: она утверждала, что это подделка, гнусная арапская подделка, и по сей день уверена, что история с завещанием, якобы написанным тридцать лет тому назад в Калькутте, оставшимся среди бумаг старого Тага, а впоследствии после розысков, по приказу молодого Таггериджа, найденным и присланным в Англию, скандальнейшая ложь.

Так или иначе - суд состоялся. Стоит ли о нем рассказывать? Что сказать о лорде Главном судье, кроме того, что ему следовало бы стыдиться носить свой парик? Или о мистере..... и мистере...... кои не жалели красноречия для

попрания справедливости и бедняков? С нашей стороны выступал не кто иной, как старший адвокат Бинкс, - мне совестно за честь британских юристов, но я вынужден сказать, что и он, похоже, был подкуплен, ибо попросту отказался меня защищать. Веди он себя так же, как мистер Маллиган, его помощник, которому я столь скромным образом желаю выразить признательность, - все могло бы обернуться в нашу пользу.

Знали бы вы, какое впечатление произвела речь мистера Маллигана, когда он, впервые выступая в суде, сказал:

– Стоя здесь, у пустомента священной Фумиде, видя вокруг эмблемы пруфессии, столь пучитаемой мною, перед лицом пучтенного судьи и прусвищенных присяжных - славы отечества, бескурысных заступников, надежного утюшения бедняков, - о, как я трупещу, какой стыд обугрил мне щуки. (Возглас в зале: "Какой стыд!") Зала взревела от хохота, а когда был снова водворен порядок, мистер Маллиган продолжал:

– Мулорд, я их не слышу. Я родом из струны, привыкшей к угнетению, но поелику моя струна, да, мулорд, моя Ирландия (нечего смеяться, я ей горжусь) вупреки тиранам всегда зелена, хороша и прекрасна, так и правда моего клюента вусторжествует над злобным безрассудством, - я повторяю, злобным безрассудством тех, кто хочет ее уничтожить и в лицо которым от имени моего клюента, от имени моей струны, да, и от своего имени я, скрестив руки, кидаю полный презрения вызов!

– Бога ради, мистер Миллиган... ("Маллиган, мулорд!" - вскричал мой адвокат.) Хорошо, Маллиган, - прошу, успокойтесь и не отклоняйтесь от сути дела.

И мистер Маллиган больше не отклонялся целых три часа кряду. В речи, битком набитой латинскими цитатами и блиставшей непревзойденной красотой слога, он рассказал обо мне и моем семействе; о том, каким романтическим образом разбогател старый Таггеридж и как впоследствии его богатства достались моей супруге; о положении в Ирландии; о честной бедности Коксов в прошлом (после чего он несколько минут, покуда его не остановил судья, обозревал гневным взором нищету своей родины); о том, какой я превосходный супруг, отец, хозяин, а моя жена - супруга, хозяйка, мать. Но все напрасно! Дело было проиграно. Вскоре меня привлекли за неуплату расходов, - пятьсот фунтов на судебные издержки свои собственные и столько же за Таггериджа. Он сказал, что не даст и фартинга, чтобы вызволить меня не то что из Флитской тюрьмы, а из пекла. Само собою разумеется, вместе с поместьем мы потеряли и городской особняк, и капитал в ценных бумагах. Таггеридж, у которого и так были тысячи, забрал все. А когда я попал в тюрьму, кто, думаете, навещал меня? Ни бароны, ни графы, ни иностранные послы, ни сиятельства, что вечно толклись у нас в доме и пили-ели за наш счет, не пришли ко мне. Не пришел и неблагодарный Хламсброд.

Теперь уж я не мог не указать моей дорогой женушке:

– Видишь, душенька, мы прожили господами ровно год, но что это была за жизнь! Перво-наперво, дорогая, мы давали званые обеды, а все над нами насмехались.

– О да, и вспомни, как тебе после них бывало худо!
– воскликнула моя дочь.

– Мы приглашали знатных господ, а они нас оскорбляли.

– И портили маме характер!
– добавила Джемайма Энн.

– Потише, мисс!
– цыкнула Джемми.
– Тебя не спрашивают!

– А потом тебе понадобилось сделать из меня помещика.

– И загнать отца в навозную кучу!
– заорал Таг.

– И ездить в оперу и подбирать иностранных графов да баронов.

– Слава богу, милый папа, что мы от них избавились!
– воскликнула моя крошка Джемайма Энн, почти счастливая, и поцеловала своего старого отца.

– А Тага тебе понадобилось делать модным джентльменом и послать его в модную школу.

– Даю слово, я остался самым настоящим невеждой!
– ввернул Таг.

– Ты дерзкий неслух!
– сказала Джемми.
– Этому ты выучился в своей благородной школе?

– Я еще кое-чему там выучился, сударыня. Можете справиться у мальчишек, - проворчал Таг.

– Ты готова была торговать родной дочерью и чуть не выдала ее замуж за мошенника.

– И прогнала бедного Орландо, - всхлипнула Джемайма Энн.

– Молчать, мисс!
– рыкнула Джемми.

– Ты оскорбляла человека, от отца которого получила наследство, и довела меня до тюрьмы, и у меня нет теперь надежды отсюда выбраться, - не станет же он меня вызволять после всех твоих оскорблений!