. . . . . . . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Вот так история!

Сентябрь. За бортом и на крюке

Хвалиться нашим турниром в Таггериджвиле нам было не резон, а все ж он удался куда лучше, чем праздник у Килблейзов, на котором бедняга лорд Гейдуйдерри расхаживал в черном бархатном халате, а император Наплевон Бонапарт появился в рыцарских доспехах и в шелковых чулках, вроде как у друга мистера Пелла из Пиквика.

Мы-то хоть, нанявши актеров из Антитеатра Астли, поразвлеклись за свои денежки.

От барона мы не получали ни весточки, после того как он показал себя столь прекрасным наездником, а потом сшиб бейлифа мистера Цаппа (поделом ему!) и его помощника мистера Стабза, которые хотели его арестовать. Моя душенька Джемми после исчезновения барона пребывала в скверном расположении духа, а это, скажу вам, весьма печальное зрелище. В такие дни ей ничего не стоит закатить пощечину Джемайме Энн или швырнуть блюдо с тартинками в мою горемычную особу.

Как я уже сказал, моя Джемми все время хандрила, но однажды (помнится, после визита капитана Хиггинса, который обмолвился, что видел барона в Булони) она объявила, что единственное для нее спасение - это перемена климата и что она помрет, если не поедет на побережье Франции. Я понимал, к чему она клонит и что возражать ей все равно, что возражать ее королевскому величеству во время тронной речи. А потому я велел слугам укладывать вещи и заказал четыре билета на пакетбот "Турецкий султан", отправлявшийся в Булонь.

Дорожный экипаж с тридцатью семью чемоданами Джемми и моим ковровым саквояжем был доверху нагружен и отправлен на пароход накануне вечером. А мы, позавтракав в нашем городском доме на Портленд-Плейс (ох, не думал я тогда, что... впрочем, не стоит об этом...), поехали во втором экипаже к Таможне, а следом в наемной карете и кебе катили слуги, а также четырнадцать картонок и чемоданов, которые могли понадобиться моей душеньке во время путешествия.

Дорогу по Чипсайд и Темз-стрит описывать не стоит. Мы видели Монумент, который поставили в память устроенной католиками страшной Варфоломеевской ночи, только почему его тут поставили - в толк не возьму, раз церковь св. Варфоломея находится в Смитфильде. Мельком глянули мы и на Биллингсгет, и на дом лорд-мэра с двадцатидвухшиллинговым угольным дымом из труб и, наконец, благополучно добрались до Таможни.

Мне стало грустно при мысли, что теперь нам придется якшаться с жуликами, каковыми слывут все французы, и что, не зная ихнего языка, мы покидаем родину и честных своих соотечественников.

Навстречу нам вышли четырнадцать носильщиков, и каждый с отменной готовностью подхватил какую-нибудь поклажу, то и дело называя Джемми "миледи", а меня "ваша честь", и этак миледили они и честили даже моего лакея и горничную в кебе. Тут мне и вовсе взгрустнулось, как я подумал, что уезжаю на чужбину.

– Возьми, любезный, - сказал я кучеру наемной кареты, который с самым почтительным видом стоял передо мной, держа в одной руке шляпу, а в другой Джеммину шкатулку с драгоценностями.
– Вот тебе, милый мой, шесть шиллингов, - говорю ему, потому как я не мелочный.

– Шесть чего?
– спрашивает он.

– Шесть шиллингов!
– заверещала Джемми.
– Вдвое больше, чем тебе причитается.

– Причитается, мэм?!
– повторяет грубиян.
– Вот и причитайте на здоровье! Выходит, я должен коней гробить, шею ломать, коляску корежить, тащить вас, и ваших ребятишек, и ваши пожитки, и за все про все - шесть монет?

С этими словами громила швырнул шляпу вместе с моими шиллингами наземь и подсунул мне кулачище под самый нос, так что я было решил, что он пустит из него Кровь.

– Восемнадцать шиллингов - вот сколько мне положено!
– объявил он. Поняли? Спросите любого из вон тех джентльменов.

– Ну по правде-то - семнадцать шиллингов шесть рейсов, - молвил один из четырнадцати носильщиков, - но коли джентльмен и впрямь джентльмен, само собой - отвалит не меньше соверена.

Я собрался было возражать, а Джемми завизжала, как турок, но тут один из них гаркнул: "Э-эй!", другой подхватил: "Что за шум, а драки нет?", третий зыкнул: "А ну всыпь им!" - и я, по совести признаться, до того струхнул, что вынул целый соверен и отдал кучеру. Тем временем мой лакей и горничная куда-то скрылись: они всегда исчезают, как только начинается грабеж или скандал.

Я пошел было их искать.

– Постойте-ка, мистер Фергюсон!
– подал голос юный джентльмен лет тринадцати от роду, в красном ливрейном жилете до самых пят и с целым набором булавок, пуговиц и тесемок, скреплявших его борта.
– Постойте, мистер Фе, - говорит он, вынув изо рта трубку.
– Не забывайте хозяина кеба.

– А тебе сколько следует, милейший?
– спрашиваю я.

– Мне?.. Гм... Сейчас прикинем... Ага! Аккурат тридцать семь шиллингов да еще восемь пенсов.

Четырнадцать джентльменов с багажом в руках прыснули и давай гоготать очень наглым манером. Одна только физиономия кучера выражала досаду.

– Ах ты поганец!
– вскричала Джемми, ухватив мальчишку.
– Заломил дороже, чем за карету!

– Вы меня не поганьте, мэм!
– взвился малый.
– Что мне до кареты? Езжали бы омнибусом за шесть пенсов! Что ж не поехали! Чего наняли мой кеб? На что я отмахал сорок миль от Скарлот-стрит на Портленд-стрит да на Портленд-Плейс - и все задарма? Ну-ка, выкладывайте полтора соверена, нечего моего коня томить целый день!

Всю эту речь, на запись которой ушло немало времени, он выпалил за пятую долю секунды, а под самый конец ее отшвырнул трубку и, сжав кулаки, стал наступать на Джемми, будто вызывал ее на драку.