Поэтому бедняжка Перинетта — девушка от природы не слабая — за ним едва поспевала.

Время от времени Мак спрашивал ее:

— Я не быстро иду, детка?

— Ничего, ничего, монсеньор, идемте, ноги у меня крепкие.

Но румянец и прерывистое дыхание говорили капитану, что девушка уже без сил, и он по доброте своей замедлял шаг, но через несколько минут, сам того не замечая, начинал опять его ускорять.

Наконец, они дошли до кардинальского дворца.

— Прохода нет! — естественно, сказал гвардеец у ворот.

Мак улыбнулся.

— Приятель, — сказал он, — кардинал меня ждет.

— Вас? — переспросил гвардеец, бросая выразительный взгляд на одежду капитана. — Проходите, нечего тут стоять!

И его можно было понять, потому что платье капитана ужасающим образом пострадало от пребывания в катакомбах. Во многих местах оно было порвано, все перепачкано, и походило больше на одежду бродяги, чем дворянина. Мак только сейчас заметил, в каком плачевном состоянии он находится. Гвардейцы сменились и не узнавали его, а в этаком наряде он не решался проявить настойчивость, но тут прибежал офицер и с вежливостью, свидетельствовавшей, что кардинал очень ценит Мака, попросил его следовать за собой.

— Сударь, хотел бы я знать, чему я обязан вашим вмешательством? — спросил капитан. — Я уже начал приходить в отчаяние, а мне очень нужно увидеть его святейшество.

— Это очень просто, сударь: господин кардинал увидел вас из окна своего рабочего кабинета и послал вас встретить.

— Тогда прошу вас, разрешите этой девушке посидеть и подождать меня в приемной. Ей сейчас придется выполнять важное поручение.

И Мак с Перинеттой прошли вслед за офицером.

Капитан снова оказался в том рабочем кабинете, где кардинал принимал его в прошлый раз.

Ришелье ждал его, благожелательно улыбаясь, и, как только Мак вошел, сделал ему дружеский знак своей белой изящной рукой.

— Я вижу, сударь, что ночь была трудная, — сказал он.

— Да, монсеньор, но, благодарение Богу, я надеюсь, что ваше преосвященство сумеет использовать сведения, которые я добыл.

— Ах, вот как! Посмотрим, что за сведения.

— Прежде всего, я должен просить ваше преосвященство о милости.

— Слушаю, господин Мак, и готов обещать ее заранее.

— Время не ждет, монсеньор, и необходимо срочно послать отряд человек в двадцать на помощь двум храбрым малым, которых я оставил на месте.

Ришелье постучал по колокольчику.

Появился офицер.

— Немедленно предоставьте двадцать человек в распоряжение капитана, — приказал кардинал.

Офицер удалился.

— Спасибо, монсеньор; дорогу этим людям покажет девушка, которую я специально для этого привел с собой. Приходится пользоваться тем, что есть под рукой.

— Пойдите, распорядитесь, сударь, и возвращайтесь рассказать мне ваши приключения.

Мак вышел и в нескольких словах объяснил гвардейцам, что им надлежит делать.

И отряд немедленно отправился в путь, предводительствуемый Перинеттой, которую подобное поручение наполняло гордостью.

А Мак вернулся к кардиналу.

— Слушаю вас, капитан, — сказал благосклонно Ришелье.

— Ах монсеньор, я издалека вернулся.

И Мак рассказал кардиналу о своей дуэли с доном Фелипе о том, как он спустился в колодец и добрался до места встречи заговорщиков.

Рассказал он и о том, как испанцы, принимая его за дона Руиса, раскрыли ему свои планы.

— И каковы же они? — спросил кардинал.

— Слово в слово такие: на Пикардию, Франш-Конте и Шампань наступают четыре армейских корпуса под командованием Пикколомини, Жана де Верта, герцога Франциска Лотарингского и Томаса Савойского.

— Продолжайте, сударь, продолжайте.

— Я не смею, монсеньор. Уж слишком высокое имя…

Ришелье нахмурился и бросил на капитана вопросительный взгляд.

— Это имя Гастона Орлеанского.

— Это имя следует забыть, сударь.

Мак поклонился.

Он рассказал, что заговорщики рассчитывали на него, капитана крепости Ла-Рош-Сент-Эрмель, чтобы открыть себе путь в Пикардию. Потом признался в том, что его подвело нетерпение и что он невольно воскликнул: «Да здравствует король!»

Ришелье покачал головой.

— Слишком уж вы поспешили, молодой человек!

— Что же вы хотите, монсеньор? Я ведь гасконец, во мне вскипела кровь, но я дорого заплатил за это!

И он стал рассказывать о том, как внезапно появился дон Фелипе, о его выстреле из пистолета, о том, как он провел под обрушившимися сводами несколько ужаснейших часов, и о своем чудесном спасении.

Когда он дошел в своем рассказе до того места, когда, выбравшись из-под обвала, он хотел было погрести там дона Фелипе, лицо кардинала, обычно бесстрастное, приняло строгое выражение, но Мак продолжал: