Самый первый джентльмен из «ИВЫ», спрыгнувший на второй этаж, получил очередь в грудь и умер, не успев понять, в чем дело. Двое других — именно те, что так неудачно пытались меня обыскать, — вздумали посоревноваться с охраной в меткости, но силы оказались слишком неравными: двое против двух десятков — заведомо невыигрышная партия. Через несколько секунд оба они уже лежали неподвижно, сделав в общей сложности не более пяти выстрелов. Четвертый из орлов Петра Петровича просто споткнулся, стараясь погасить силу инерции, и, угрожающе суча руками, упал сверху на большую пирамиду из пачек с романом «Грязные-грязные руки» (продавцы уже при первом шуме грамотно попрятались за прилавками). Там его и настигла очередь охранника. Последний из орлов Петра Петровича скатился вниз к подножию книжной пирамиды, схватился за разорванный очередью живот, задергался и затих. Пистолет с глушителем выпал из рук прямо в кровавую лужу, успевшую натечь, и картина эта сделалась до отвращения похожей на рисунок, украшающий обложку бестселлера Эдгара Лоуренса. Меня чуть не стошнило. Я знал, что по законам «Олимпийца» эти люди безоговорочно попадали в разряд террористов и заслуживали немедленного уничтожения. Я знал, что, если бы мой план не сработал, не они, но я валялся бы сейчас среди пачек книг, прикрывая руками окровавленный живот. И все же… Сегодняшний бой я, безоружный и беззащитный, выиграл чужими руками на знакомой территории, но в следующий раз, боюсь, они вынудят меня играть по СВОИМ правилам…

Тут я вспомнил о Петре Петровиче и, пригнувшись, бросился к дверям основного хода: если не по эскалатору, то спуститься он мог только по основной лестнице. Лестница, однако, была пуста: валялись лишь обрывки оберточной бумаги, огрызки бечевок, смятые остатки бракованных суперов… И все же он был здесь! В том месте, где располагался узкий чуланчик с пожарным гидрантом, я услышал слабый шум. Оружия у меня по-прежнему не было, однако в данном случае оно мне было без надобности. Вжавшись в узкую щель чуланчика с гидрантом, бывший Петр Петрович умирал. Очевидно, его зацепило пулей, когда он еще был наверху и когда туда стали выпрыгивать первые охранники. Но он еще смог одолеть один лестничный пролет и попытался спрятаться.

Когда я подбежал, сил у него уже не хватило, чтобы поднять свой пистолет. Однако он еще был жив, он еще был способен узнать меня.

— Ра-ду-ешь-ся?… — с колоссальным напряжением проговорил он. Тоненькая струйка крови стекла изо рта и стала заливать элегантный пиджак.

— Нет, — сказал я правду. Вид умирающего человека, даже врага, никому бы не смог доставить большой радости. Ненависти я уже не испытывал.

— Какой же ты дурак… Яков Семенович… — прошелестел посланец «ИВЫ». — Тебя убьют… обязательно… Впутался зря… Дурак… Слишком много поставлено на «Доппель»…

— На что? На что?! — быстро спросил я умирающего. Я вдруг осознал, что теряю шанс узнать, что же на дискете.

— А-а… — удивленно прошептал бывший Петр Петрович. — Ты… не знаешь?… Тогда тем более… дурак.

Если мужчина возвращается домой усталый, еле живой, пахнущий кровью, в грязном плаще (который еще утром был как новенький), то его женщина просто обязана быть счастлива. Потому что все-таки жив. А в этом деле чуть-чуть не считается…

Жанна Сергеевна, птичка моя, однако, так не думала. Увидев меня на пороге в таком живописном виде, она в ужасе замерла, словно вместо меня к ней явился главный персонаж популярного кинохита сезона «Граф Дракула. Первая кровь». И это при всем при том, что вчера после катастрофы в театре «Вернисаж» вид у меня тоже был далеко не блестящий. Тенденция, однако.

— Все почти нормально, — произнес я сразу, вместо здравствуйте, перво-наперво захлопнув входную дверь. Глупо одну и ту же ошибку совершать дважды. Конечно, по дороге домой я самым тщательным образом подстраховался и даже сделал лишний крюк почти в километр, подозревая в каждом втором прохожем соглядатая «ИВЫ». Я надеялся, что, вычислив меня, они все-таки едва ли соберут координаты всех дальних знакомых Жанны Сергеевны Володиной. Поэтому призрак киллера за моей спиной, стреляющего мне в затылок, пока, слава Богу, оставался плодом моего больного воображения. Ну, а далеко вперед я не заглядывал Иначе можно сразу делать себе харакири от полной, космической безнадеги во всех делах, минуя личные.

— Что значит «почти»? — воскликнула Жанна Сергеевна — Ты цел? — И она принялась стаскивать с моих плеч некогда бежевый, а ныне пятнистый от грязи плащ. Словно бы хотела убедиться, что под плащом все мои руки-ноги на своих местах. И что я не скрываю от нее пулевой дырки в боку, размером с кулак.

— Цел без всяких почти, — поспешил уточнить я. — Кровь на мне чужая, а грязь — из «Олимпийца». Совсем не подметают там лестницы. Предпочитают нанять лишнюю пару гоблинов для охраны, чем одну простую уборщицу. А так вроде серьезные, интеллигентные люди… — Юмор мой носил отчасти вымученный характер, и хохмил я в основном, чтобы подбодрить птичку. На самом же деле мне было отнюдь не до шуток. Царство Снежной Королевы едва не приняло меня сегодня на постоянное жительство. Но пока я уцелел. Более того: предоставил право выкладывать теперь из льдинок слово «вечность» пятерым охотникам на себя. К черту сантименты, подумал я, тщательно хороня подальше в памяти расстрелянного Петра Петровича и его элегантных орлов. К черту. У Снежной Королевы им самое место.

Мои хохмы Жанну Сергеевну отчего-то совершенно не развеселили. Она все-таки сняла с меня проклятый плащ, взволнованно осмотрела мой костюм на предмет пулевых дыр — и лишь после этого несколько успокоилась. В жизни не видел женщины более заботливой. Наталью, например, интересовала только моя простуда, и только потому, что я мог, кашлянув, передать инфекцию. Когда же я как-то в семейном кругу пожаловался на боли в желудке, это не произвело — помню, как сейчас! — на супругу ни малейшего впечатления. Съел, наверное, что-нибудь, — равнодушно сказала она и была потом несколько удивлена, когда через день скорая увезла меня с диагнозом аппендицит. Стоило мне послушаться жену и промедлить еще хоть несколько часов — и абсцесс меня бы доконал. Об этом любезно сообщил мне потом лечащий врач. Сообщил, надо признать, не сразу, а только когда я выписывался. Чтобы, значит, до того не портить мне настроение. Сам виноват, — нравоучительно заметила по этому поводу Наталья. — Курить надо было поменьше. От курения, я читала, все болезни… Включая и импотенцию! — строго уточнила она, словно я уже давным-давно дошел до этой печальной стадии курильщика. Наверное, в этот момент я окончательно для себя решил: только развод. Иначе мне конец. Именно после выхода из больницы я и стал надежно запасать транквилизаторы, чтобы перетерпеть потоки жениных слез. И ведь перетерпел! — с чувством законной гордости напомнил я себе.

Несмотря на всю мою усталость, я деликатно уклонился от птичкиного предложения помочь и отправился отмокать в ванне без посторонней помощи. Вернее, сначала я чуть не согласился, но потом резко передумал. Помощь Жанны Сергеевны в процессе купания Якова Семеновича была бы волнующе-приятной, но чреватой. Ибо клинические последствия курения, предсказанные Натальей (чур! чур меня!), покамест еще не задели меня своим черным крылом, а потому обычная рядовая помывка с участием двух сторон непременно бы затянулась. Часа на два, не меньше, скромно уточнил я про себя. Никак не меньше. С этими мыслями я покинул ванную, переоделся во все свежее, специально припасенное птичкой, съел предъявленный пирожок. И лишь после этого набрался мужества сказать Жанне Сергеевне: