Из кухни донесся аромат жареной рыбы и вареного кофе. И голос Матвеича:

— Прошу к столу!

Когда мы пришли на кухню, тетушка Тильда всплеснула руками и даже посморкаться забыла.

— Это чуде-е-е… С каким вку-у-у…

Да, Матвеич постарался от души. Кроме рыбки и кофе он, оказывается, захватил из дома колбаску, сыр и баночку маслин.

— А что у меня есть! — воскликнула тетушка Тильда и достала из стенного шкафчика бутылочку вишневой наливки. И похвалилась: — Сама ее создала! Но это для взрослых. А детям мы заварим великолепный чай.

Из того же шкафчика она достала красивую фирменную банку с чаем.

— Настоящий английский! Я сама его заварю. У меня свой рецепт. Просто изуми-и-и!..

(Баночка была красивая. Но чай в ней тетушка Тильда держала самый обычный, очень недорогой. И это было трогательно.)

Но особо трогательно было то, как она ела рыбку. И колбаску. Она все время откладывала на блюдечко самые лучшие кусочки для своих любимцев. Которые уже тоже оказались на кухне. Кот Гамлет — нахально, просто-таки на столе, а песик Атос — скромненько, в уголочке.

…В общем, Димитрий и Алекс прекрасно провели время в обществе хороших людей. Тетушка Тильда даже спела нам два старинных романса своим немного гнусавым голосом, а дяденька Матвеич аккомпанировал ей на гитаре с пышным алым бантом на грифе.

Все было очень здорово. Но как пишут в старинных романах, в моем сердце затаилась неясная тревога. Будто среди нас незримо присутствовал кто-то еще. И не хороший, и тем более не прекрасный…

Вернувшись домой, мы немного прибрались в комнатах, я приготовил обед, а Матвеич сел писать свои мемуары.

— Мы прогуляемся, — сказал ему Алешка. — Вдоль берега. Вдали от карьера.

— В пять пополудни быть на палубе, — не оборачиваясь, отозвался Матвеич. — Проведем сеанс связи с нашей базой. — И объяснил: — С вашими родителями. Доложим обстановку.

— Доложим, — сказал Алешка. — Мы пошли.

Он зачем-то захватил авторучку и листок бумаги и повел меня на берег озера, к лодке.

— Чтоб следов не оставлять, понял? И чтоб можно было по-быстрому смыться.

— От кого? — удивился я.

— От кого-нибудь, — очень четко и доступно моему уму пояснил Алешка.

Так уж в нашей семье сложилось, что когда Алешка берет руководство в свои руки, никто не решается с ним спорить. Никто, даже папа, ему не возражает. Все стараются поскорее исполнить его указания. Чтобы поскорее отвязаться…

Так и я. Себе дороже с ним спорить и требовать разъяснений. Все равно, пока не сочтет нужным, не объяснит.

Мы выгнали лодку на чистую воду и поплыли вдоль берега. Слева от нас — стена камышей, справа — безбрежная гладь озера. Под нами — синь воды, над нами — синь неба. С ярким и жарким солнцем посередине.

Я греб не спеша, с удовольствием. Алешка молча сидел на носу и смотрел вдаль. Вернее — вдоль. Вдоль берега. Что-то высматривал. Но что уж он там высматривал, мне неизвестно, я сидел спиной к нему и только изредка оборачивался, сверяя направление.

— Правое табань, левое загребай, — вдруг скомандовал Алешка. — Так держать.

Лодка плавно вошла в устье небольшого ручья. По его берегам тоже стоял стеной непроходимый камыш.

Мы шли все медленнее. Ручей становился все уже и мельче, весла уже задевали камыш. Я уложил одно весло на днище лодки, а другое использовал как шест, стоя на корме.

Вскоре лодка стала цеплять дно ручья.

— Все, — сказал Алешка. — Высаживаемся. Весло с собой возьми.

Тут уж я совершенно прибалдел:

— Лодку тоже за собой потащим?

— Лодку оставь, — серьезно сказал Алешка. — А весло забери. Для самообороны.

Я промолчал, взял весло и вылез из лодки.

Алешка уверенно зашагал впереди. Видать, уже разведал дорожку. Тайную тропку проложил. Раздвигая камыши, он топал к какой-то цели, известной лишь ему одному. Но я уже начал догадываться — мы шли к карьеру, кратким путем. А если еще точнее, то к загадочному стойбищу песчаного дикаря. Только вот зачем? Колотить его веслом по башке? А за что? За то, что он мирно спит в своей пещере под сиротским одеяльцем и варит на костре немудреную похлебку? Или за то, что роняет патроны?