Шрифт:
– Doucement31, - мягко сказала женщина.
– Doucement.
Я открыла глаза и постаралась сфокусировать на ней взгляд, понять, кто она, но эти усилия меня утомили. Она взяла меня за запястье. Оно вяло висело где-то вдалеке. Провода и трубки отходили от него к далеким аппаратам. Я всхлипывала от боли, как дитя, будто эти всхлипывания заставят кого-то могущественного пожалеть меня и избавить от боли. Я звала маму, давно покоящуюся в земле. Я хотела, чтобы пришел кто-нибудь с бутылками горячей воды и утешениями, но никто не шел. Я плакала, потому что, несмотря ни на что, была здесь; одна нестерпимая секунда тянулась за другой, а я все ещё была здесь; потому что я потеряла способность слышать прекрасный звук и плыть по течению; потому что не могла вынести столько боли.
Много позже появился человек в белом.
– Добрый вечер, - сказал он.
– Как вы себя чувствуете?
Он говорил по-английски, но это не помогло. Слишком много времени уходило на то, чтобы до меня дошли значения слов; они так странно наслаивались друг на друга. "Как вы себя чувствуете?" какое абсурдное и трогательное сочетание звуков. Я повторила их про себя.
Как я себя чувствую? Я чувствовала себя каждой частичкой кожи, ушами, горлом, языком. Чувствовала себя кишками, костями, волосками на руках...
Он коснулся моей руки.
– Мисс Масбу?
– позвал он.
– Вы очнулись?
– Нет, - сказала я, имея в виду, что меня зовут не Масбу.
Он сел. От звука стула, проехавшегося по паркету, у меня даже зубы заболели.
С минуту он сидел в молчании. Мой взгляд медленно фокусировался на нем.
– Вы помните, что случилось?
– спросил он чуть погодя.
Я хотела заговорить, но произносить слова оказалось трудно. Единственное, что я смогла выговорить, было "нет".
– Вы попали в аварию, - объяснил он.
– Простите, конечно, я должен был представиться. Доктор Вердокс. Гай Вердокс, - говорил он медленно, словно понимая, как мне трудно.
– Авария на дороге, - сказал он.
– Вы сидели за рулем машины, которую взяли напрокат в Кале. Это вы помните?
– Нет, - сказала я, имея в виду, что никогда не брала напрокат машину в Кале.
– Лопнула шина. Вы потеряли управление.
– Да, - сказала я. По крайней мере, в этом он не ошибся.
Он, похоже, остался доволен. Похлопал меня по руке.
Совершив неимоверное усилие, я попыталась задать вопрос.
– Девушка...
– начала я.
– Мисс Хьюис. Да. Она была...
– он замолчал и откашлялся.
– Вы её знали?
– Нет, - сказала я, доведенная до изнеможения всей этой чепухой, этой путаницей ничего не значащих слов. Что ещё за мисс Хьюис? О ком он, черт побери, говорит? Он, наверное, спутал две разных аварии.
– Нет, нет... Нет...
– Катрин Хьюис. Да. Она путешествовала вместе с вами, - он кивал мне, подбадривая.
– Нет, - сказала я. И попыталась объяснить, что все было совсем по-другому, что это я голосовала на шоссе и остановила попутку. Голосовала...
– сказала я, хотя едва слово попало мне на язык, оно тут же потеряло всякий смысл.
– ... Голосовала...
– Ага, понимаю. Понимаю. Она просила её подвезти.
Я начинала злиться.
– Нет! Я... Я...
– Не торопитесь. Так и должно быть. Это из-за лекарств.
Его доброта меня растрогала, и я заплакала. Мне нужно было поговорить с Крис. Крис все разъяснит. Я не могла. Не могла сконцентрироваться, мешала боль. Не могла заставить слова подчиняться.
– Где она?
– я попыталась сесть, но ничего не получалось.
Он нежно похлопывал меня по руке и, не сводя глаз с костяшек моих пальцев, с поразительной тактичностью пояснил - почти шепотом - что мисс Хьюис погибла в автокатастрофе.
– Нет, - сказала я, потому что это уже становилось смешным, я не могла совладать с ситуацией, опять не могла удержать руль.
– Нет, не Хьюис. Крис. Крис Масбу.
По какой-то неясной причине этот ответ, кажется, порадовал его.
– Хорошо, - сказал он.
– Просто отлично.
– Он посветил мне в глаза маленьким фонариком, ослепил меня. Серая тень двигалась за его спиной. Сестра Мари-Тереза даст вам снотворное.
Я закрыла глаза. Снотворное мне не понадобится. Я и так вымоталась до предела.
– Нет, - сказала я, но меня, похоже, никто не слушал, и вскоре после этого боль ушла. Я стала легкой, как воздух, и поднялась над кроватью, и воспарила над мебелью. Когда я проснулась в следующий раз, день был уже в разгаре. За ночь комната, вероятно, уменьшилась, и стены теперь стояли прямо и заканчивались, как им и положено, потолком. Сестра сидела на стуле около окна и шила.
– Все болит, - возмущенно сказала я. Боль перестала заслонять собой мир, только досаждала.
Она обернулась ко мне.
– Je regrette, Madame, je ne parle pas anglais32.
Она отложила шитье и вышла из комнаты. Спустя несколько минут прибыл доктор Вердокс. Он оказался очень молодым человеком с рыжими волосами, вчера я этого не заметила.
– Доброе утро, - сказал он.
– Вам лучше?
– Все болит, - пожаловалась я.
Он осмотрел аппараты, к которым я, кажется, была присоединена, и сверился с картой на спинке в ногах моей кровати. Потом откинул одеяло. Я была обмотана бинтами и пластырем.