– Скажите мне, где именно болит, - сказал он.

Это был довольно простой вопрос.

– Везде, - ответила я.

– Хорошо, - сказал он. Мне это показалось вовсе не хорошо, так я ему и сказала. Он улыбнулся и принялся тыкать своей ручкой мне в ступни.
– Я хочу, чтобы вы сказали мне, мисс Масбу, чувствуете ли вы уколы.

– Нет, - строго сказала я.

Он забеспокоился.

– Не чувствуете?

– Нет, я имею в виду, что я не Масбу. Я не Крис Масбу.

Ручка застыла над моей правой ступней.

– Не...?
– Он нахмурился. Я не могла понять, почему до него никак не доходит. Это же так очевидно.
– Ну, хорошо, - в конце концов произнес он, ладно. И как же в таком случае вас зовут?

Я открыла рот, чтобы ответить, но ничего не получилось. Я не помнила. Боже правый, я не помнила собственного имени.

– Длиннее, чем Крис, - сказала я наконец, и это все, на что я оказалась способна.

– Верно, - сказал он.
– Мари-Кристина.

– Нет. Она была Крис... другая женщина.

Взгляд у него стал озадаченный.

– Простите, я вас не понимаю. Вы пытаетесь мне сказать, что вы Катрин Хьюис?

– Да нет, конечно!
– Для интеллигентного человека он был на удивление туп.
– Я никогда не слышала о Катрин Хьюис.

Он тихонько дотронулся ручкой до моей левой ноги.

– Катрин Хьюис - так звали девушку, которая была с вами в машине, сказал он.
– Которая погибла. Она просила её подвезти.

Это не укладывалось у меня в голове.

– Скоро память вернется, - мягко сказал он.

Я сделала ещё одну попытку:

– Меня зовут...
– выпалила я, но все без толку. Я подумала, если попробовать с ходу, не размышляя, то удастся выловить имя из подсознания, но его там просто не было.

– Это вы чувствуете?
– спросил он, проведя ногтем по моей подошве.

– Я все чувствую, - сказала я.

Он сел на кровать и пальцами раздвинул мне веки.

– Попытайтесь ещё разок, - мягко сказал он, заглядывая мне в мозг. Назовите мне свое имя.

Я покачала головой.

– Не знаю.

На глаза навернулись слезы.

– Нет, мадмуазель, прошу вас, не расстраивайтесь, - сказал он.
– Это совершенно в порядке вещей. Такое часто бывает после сильного потрясения. Через день-два все восстановится.

Я слабо улыбнулась ему сквозь слезы.

– Факты говорят за то, - продолжал он, - что вас зовут Мари-Кристин Масбу. Так написано у вас в паспорте.

Я совсем запуталась.

– Правда?
– спросила я.

– Ну конечно, правда. Таким образом полиция вас и опознала. По паспорту в вашей сумочке...

Но у меня не было с собой паспорта. И сумочки, разумеется, тоже: её украли, это точно.

– ... которые до сих пор у них, - говорил доктор Вердокс, изучая мое исцарапанное, опухшее лицо.

– Я могу встать?
– спросила я.

Меня охватила паника: почему все так болит? Он не только был явно хороший врач, этот рыжеволосый молодой доктор, но и говорил на разговорном английском почти без ошибок, и понимал разницу между "можно" и "могу". Он сунул руки в карманы и уставился себе под ноги. Он сказал, что подозревает, что некоторые проблемы могут остаться надолго: вряд ли они будут связаны с подвижностью, хотя пока он не уверен на сто процентов, что подвижность восстановится в полном объеме; возможно, периодически будут возникать боли; и наверняка шрамы останутся. Он откашлялся.

– Во всяком случае, - сказал он, - посмотрим, как пойдут дела, а там будет видно. Важно, что вы до сих пор живы. Вам невероятно повезло.

Когда он ушел, я задумалась о его словах - что я до сих пор жива. Никакого везения я в этом не видела. Наоборот. Я предпочла бы состояние не-бытия, тихого, дрейфующего плавания. Приятно было не иметь ни веса, ни чувства вины, ни понимания происходящего. Какая ирония: Крис, которой все давалось настолько легче, чем мне, без всяких усилий - и при моем содействии - получила то, что я так хотела, но не могла вернуть. Весь день я лежала и думала о Крис, которую никто, кроме меня, не хотел признавать. Я до мелочей воспроизвела в уме все наше путешествие. Я ничего не забыла. В деталях помнила её спящее лицо, её раздражение из-за моей неуклюжести, её стройные ноги, когда она широкими шагами шла к ресторану, её грязноватую шею, её руки на руле. Я думала о её уверенности, способности совладать с вещами, об этой её убежденности, что она имеет полное право на занимаемое ею место в пространстве. Весь день я её оплакивала. На открытом окне колыхались шторы, солнце согревало пол, выложенный светлой плиткой, медсестра сидела с опущенной головой, игла в её руке двигалась неспешно и монотонно, а я плакала.

К вечеру меня отсоединили от аппаратов, избавили от трубок и пластмассовых бутылок, которые наполняли меня и опустошали. Мне принесли тарелку супа. Я думала о том, как последний раз ужинала с Крис, о том, как сильно я к ней привязалась и как глубоко мое чувство утраты. Всего один день я была с ней знакома, а казалось, будто она многие годы существовала где-то на грани моих грез, будто я всегда её знала, но почему-то не встретила во плоти раньше. Я часами думала о ней. Впрочем, больше мне не о ком было думать, никто не проявлялся в моей памяти отчетливее нее. Все, что происходило со мной до встречи с Крис, до сих пор было сплошной неразберихой, как в телевизоре с дефектами изображения. Когда мне удавалось немного прояснить картину, она вновь начинала ускользать и расплываться. Мне было все равно. Я не слишком-то и старалась. Было даже приятно - без прошлого, как в невесомости. Так прошел вечер. Я лежала на кровати в полудреме от лекарств, которыми меня накачали, чтобы снять боль, и продолжала тихо оплакивать мою подругу.