– Халло, дядька.- сказал я.- Паришь ноги?

– Парю. Блядский Аркадий. Такие у него яйца твердые... Корунды какие-то.

– За что ты его?

– За все. Газету нашу закрыли, счет в банке заморзили, племянник у меня долбоебом растет.

– А нас из дома выселяют,- пожаловался я.

– Ну, вот,- прокряхтел дядька, потирая ноги.- Мало я его бил. Ты уж извини, племянник, не знал.

– Да хули,- говорю.

– Не-не,- говорит дядька,- это нельзя так оставить. Нам нужно выпить.

Он окончательно выпорхнул из тазика и поскользил на мокрых ногах на кухню. На кухне он смастерил бутылку водки ("Банионис", 0,7), и мы сподобились пить.

Пиздатая, вопче, была водка. Не то что "Лев, говнюк, Толстой".

– Кто газету закрыл-то?- говорю.

– Власти, ехать их в жопу.

– Вот и меня - они выселяют.

– Суки,- равнодушно сказал дядька.

С этим трудно было спорить.

– Чем теперь подумываешь заняться?- спросил я, и сам же ответил.Переeду на другую квартиру.

– Переeзжай ко мне,- предложил дядька.- Ток чур - бап не таскать.

– А я разве таскал?- удивился я.- Они сами за мной таскаются. Суки.

– А я,- говорит дядька,- терь стихи писать буду.

– А умеишь?

– Но.

– Я тож,- сказал я.- Написал вчерась стихотворенье. О чем - не пойму. Слуш.

– Слушаю.

– "Я пижжу чернага дрозда Нагой и у ниво Растет махнатыя пизда А больше ничиво".

Стихотворение кролика,- почему-то объяснил я.- Кроличек маленький, ушками прядет, а ножками так и сучит.

– Хорошие стихи,- задумчиво произнес дядька.- Особенно впечатляют "нагой" и "махнатыя". И - как финал безнадежности - "ничиво".

– Баньши,- сказал я.

– Чо?

– Через плечо.

– Ладно,- говорит дядь Володя слегка нервно,- иди отсюда.

– А когда к тебе можно переeхать?

– Да никогда, пожалуй. Тут тебе не публичный дом.

Я обиделся и ушел. А сам думаю:"Скверный у меня дядька. Пойду-ка я к Марфе".

– Ты?- удивилась она.

– Жопой дергаешь цветы,- зарифмовал я - по-моeму, страшно смешно.

– Ну, входи, покойничек.

Я вошел. И чего она "покойничком" обзывается, лесбианка?

Тут же на меня слюняво накинулась ее собачка - ебучая левретка. Отправив прицельным пинком суку в гостинную, я повернулся к Марфе.

– Твоих рук,- говорю,- работа?

– Ты о чем?

– Ну, это... Ми тибя придуприжьдали, а ви ни слюшали,- спародировал я Тихона.

– А... Но, то - да. Буди там заложон атель "Марфа-Посадница".

– Сука,- говорю,- пааная.

– Бомж,- отвечает она.

Что мне было на это ответить? Схватил я ее и потащил в постель.

– Гошенька, Гошенька,- запричитала она.- Первая, блядь, встреча последняя, на хуй, встреча...

– Вторая,- напомнил я.

Белье на ней было своеобразное. И не белье даже, а так - набор кожанных ремешков.

– Пазор,- говорю,- сиськи свисают.

А она, сука, запускает руку под кровать и вытаскивает оттуда плеть. Ну, тут мне совсем все ясно про нее стало. А она меня, как ни в чем не бывало,- плетью по спине. Уж это-то мне совсем не понравилось. Забрал я у нее плеть, да как дам ногой по грудям. Думала, дура, что я с женщиной не справлюсь.

– На кого,- говорю,- плеть подымаешь? На мужчину, Царя, соответственно, Природы?

Хотела она еще что-то сказать, но тут я ее рукой за челюсть ухватил и на себя потянул. И вылезла проклятая челюсть изо рта! Так я узнал главный секрет Мафии.

Короче, дал я ей хорошенькой пизды, а потом - в отместку - выeбал. И уже тогда говорю спокойно:

– Поду скупнусь.

Схватил левретку подмышку и пошел в ванную. Пустил воду и стал думать, что мне с проклятой левреткой делать. Вспомнил вдруг Ваню Тургенева, Муму, хуе-мае-э, думаю, тут и думать нечего. Бросил левретку в воду и веслом огрел.

Пошла, родимая, камнем. Просто сердце радуeтся. Сам уж в воду не полез - ну его на хуй, с дохлой левреткой купаться. Выключил воду и вдруг слышу-Марфа кому-то по телефону говорит: так, мол, и так, получен ишалон онаши, но требуeтся транспорт- перевезти на гошину квартиру.

"На мою?"- вздрогнул я. Но так как наши Писатели пишут "г" и "ч" одинаково, то даже не знаю, что я сделал. Во всяком случае, вышeл я из ванной вполне удовлетворенный. И только потом вспомнил, что Гоша - это не я, а Жора. Смотрю - а Марфа кладет трубку и подозрительно говорит: