— Через десять минут будет электрокар до кемпинга, — сказала она, вернувшись.

— Буйабесс здесь не может быть приличным по определению, ниццкий салат — тем более, — говорила Таня, отобрав меню у Рафаловича. — Можно рискнуть на седло барашка в чесночном соусе и зелень. Вино?

— Вот это, я думаю. — Леня с видом истинного гурмэ ткнул пальцем в красивое изображение длинной бутылки со знакомой этикеткой «шато-лафит». Таня фыркнула.

— Не выябывайся.

Он обиженно вскинул брови.

— Лафит забьет вкус барашка, мясо забьет вкус вина. — Она что-то коротко сказала небритому гарсону в длинном вязаном жилете, и тот, почтительно наклонив голову, отошел. — Будем пить местное молодое винишко. Типа божоле, только лучше… Кстати, ты ручки помыть не забыл? В горах, конечно, и грязь чистая, но за полную стерильность не поручусь.

Барашек таял во рту, а терпкое молодое вино, немного похожее на грузинское маджари, ударило в голову. На глаза наплыла розовая дымка, мир стал ленив, заторможен и чрезвычайно приятен, а Таня сделалась нестерпимо желанной.

Рафалович не сразу сообразил, что теребит ее за локоть и в десятый раз повторяет:

— Ну пойдем же, пойдем…

Она царственно улыбалась.

…Когда он открыл глаза, за окнами было черно. Неярко светил красноватый ночник. Она сидела в кресле, закутанная в простыню, и курила, глядя в пространство. Он перевернулся на живот.

— Который час?

— Проснулся? — Она обернулась, окинула его непонятным в темноте взглядом, и ему на мгновение показалось, что глаза ее светятся. — Не жалеешь?

— Ну что ты? Только вот Лилька…

Он осекся, боясь обидеть ее. Она хмыкнула.

— Соврем чего-нибудь. Обвал, цунами, нелетная погода… Да ты не дергайся, все равно до утра идти нам некуда. Проголодался?

— Нет, но… — Он облизал пересохшие губы. — Вина бы выпил.

— Не проблема. Я из харчевни бутылочку прихватила.

Выпили по стакану, и руки сами собой потянулись сдернуть с нее простынку…

Он опять лежал на животе, мокрый, блаженно томный, а Таня, оседлав его, крепкими пальцами массировала ему спину. Рафалович похрюкивал от удовольствия.

— Хорошо?

— Да-а.

— Ну, извини, — неожиданно произнесла она. Пальцы резко надавили на точки у основания шеи, и он провалился в черную яму…

Очнулся он в незнакомой комнате — большой, чистой, с полукруглым окном во всю стену — на широкой белой кровати. Немилосердно болела голова, ныла спина, в глазах, как у Бориса Годунова, плыли кровавые мальчики. Он приподнялся на локте и застонал.

Дверь отворилась, и вошла Таня в строгом и прямом белом платье, отдаленно напоминающем докторский халат.

— Очухался? — не слишком нежно спросила она. — Вот и славно.

— Где я? — пробормотал он.

— У хороших людей.

— А точнее?

— Вилла Розальба, окрестности небезызвестного городка Сан-Ремо.

— Погоди, погоди… — Он сморщился, от попыток сосредоточиться вспыхивала с новой силой головная боль. — Сан-Ремо. Как же Сан-Ремо? Это что же, Италия?

— Выходит так.

Он резко сел, обхватил голову руками и принялся раскачиваться из стороны в сторону, приговаривая:

— Италия… Без визы, без паспорта, без денег… Лилька… Ты! Ведьма! Это же похищение! Я пойду в полицию…

— Прекрати истерику! — жестко приказала Таня. — Никто тебя здесь силой не держит. Хочешь в полицию — пожалуйста. Только тебя там и слушать не станут, а без разговоров запакуют в кутузку. Кто ты для них — безымянный бродяга, нелегально пересекший границу и вторгшийся в чужие владения, беспаспортный и, извини, беспорточный — на яхте ты так заблевал свои брюки, что пришлось их выбросить за борт. — На яхте? На какой еще яхте?

— Моторной. Типа «картуш». Фирмы «Эшби и Гомер». Порт приписки — Рапалло.

Владелец — синьор Джанкарло Леоне. Что еще тебя интересует?

— Кто тебя нанял, сука? Бернштейн, чеченцы или… или местная мафия?

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

Рафалович устало опустил голову.

— Сколько? — чуть слышно прошептал он.

— Что «сколько»?

— Ну, выкуп. Сколько вы хотите? Она презрительно хмыкнула.

— Ты ж так хотел меня. Фаллос. Хотел и своего добился. А за удовольствие надо платить. Только денег твоих мне не нужно.