не сделай к Евфрату ни шагу,

туда, где трон в алтарь,

в темень хмельную влагу

лей, мирмидонский царь!

Заране часы известны

страдания, слез; и вот

цветение в погреб тесный

к ночному вину придет;

эоны текут бестревожно,

почти не видать берегов,

дай вестникам все, что можно:

корону, грезу, богов.

ПЯТОЕ СТОЛЕТИЕ

I

"Аттический лекиф: на белом фоне,

живое царству грезы приобща,

миф о Плутоне и о Персефоне

среди сплетений мирта и плюща.

Ветвь кипариса - над привычной дверцей,

где столько роз в минувшем доцвело.

Венок из белых чабрецов и сверций

в последний раз возложен на чело.

Вкусите. Воскурите и возлейте.

Гробницу скроет лиственный навес.

Пусть о Цикладах долго плакать флейте,

а мне - идти туда, где ждет Гадеса".

II

Оливы серебристые в долине,

магнолии - безмерной белизны,

цветут, как мрамор, в чуть заметный иней

молчанием судьбы погружены.

Поля пожухлы, овцы исхудалы,

никак Деметре Кору не найти,

но есть Элевсис, - там чернеют скалы,

там двух богинь скрещаются пути.

И ты идешь, причастен общей вере,

в процессии, встречающей рассвет,

горишь, - неполноправный жрец мистерий,

в себя вбирая кровь минувших лет.

III

О, Левка, белый остров твой, Ахилл!

Далекий зов пеанов монотонных!

Здесь тишину, застывшую в колоннах,

одни тревожат взмахи влажных крыл.

Приплыв, уснешь под пологом небес,

и он приходит, ничего не ждущий,

махнет рукой из кипарисной пущи:

в священной роще властвует Гадес.

Плыви, пока не опустилась мгла!

Лишь голуби слетаются к Елене;

не слушай, нет, того, что шепчут тени:

"Да, яблоко, Парисова стрела..."

TRISTESSE

Не только над лугами асфоделей

блуждают тени прошлого: взгляни

на грани сна и яви, у постели,

порою появляются они.

Так что такое плоть? Шипы и розы.

Так что такое грудь? Атлас, парча.

Как ослабела власть метаморфозы,

воспламенявшей бедра и плеча!

Былое: слишком ранние подруги.

Еще былое: память старика.

Вернется все, как водится, на круги,

любовного не слушай шепотка.

И вот - ноябрь; печальная погода,

отшельничество боли и судьбы,

лишь холод неба, лишь печаль ухода,

лишь кипарисов черные столбы.

ГЕРМАН КАЗАК

(1896 - 1966)

ГРОБНИЦА ВОЛЮМНИЕВ

Множит солнце красоту

Холмов умбрийских и сада.

Всюду лоза в серебристом цвету

Будущего винограда.

Кипарисов темный креп

Миру - контраст печальный.

Предо мной - дорога в склеп,

Тропка в толще скальной.

С гладких, красноватых плит

Льется холод жесткий;

Факел пламенем шевелит,

На стене - силуэт громоздкий.

Как всем пришлецам, уместно и мне

Почтение к древней вере.

Близость ли смерти сейчас в глубине

Пульсирующих артерий?

И я иду в чертог под скалой,

Вниз, по лестнице узкой,

И вдыхаю дух былой

Древности этрусской.

Прежние боги блюдут в тишине

Прежние законы:

Над саркофагами, на стене

Голова Горгоны.

Но не отогнать беду

Мгле тысячелетней.

Ныне к пращурам иду

Я, их сын последний.

Лавроносцу - смерти страх

Здесь грозней и гуще.

Прах ты был и станешь прах,

Как любой живущий.

Смело выигравший бой

В топь забвенья канет.

Каждый, взысканный судьбой,

Взыскан смертью станет.

Должен дух новейших дней,

Демонов потомок,

Здесь кружить среди теней,

В тишине потемок.

Но и здесь, во тьме сырой,

Жизнь тревожит души:

Доносящейся порой

Флейтою пастушьей.

А приход или уход

Знаменуют смену:

Только смерть и придает

Бренной жизни цену.

ИТОГ

Неуютностью мирскою

Мир пронизан по-людски.

Время тянется к покою,