"Это наша заводь

Хочешь здесь поплавать?*

Ты не бежишь? Ты, кажется, не прочь?..

Повозки долго тащатся вдоль суши,

Коней багряных цокают подковы

Они до Мыса Бурь идти готовы.

Волков, драконов гонит крик петуший.

Пред королевой паж порой вечерней,

Блестит копье, безжалостно и немо.

Она склонилась под венец из терний,

Но звездами сверкает диадема.

Распахан луг - и кости забелели;

Там дети нерожденные земли

Растут в росе кровавой - асфодели,

Которые почти уже взошли.

И в каждом доме

Есть мертвецы. Но мы в миру

Как под пилонами, где ночью, на ветру,

При свете факелов ты отдаешься дреме.

ЗАБЛУДИВШИЕСЯ РЫЦАРИ

Не нас ли ангел вел в страну тумана,

Для нас орел не реял ли во мгле,

В которую звала фата-моргана,

Не пел ли ветер, как труба органа,

Рождая ликованье на земле?

Мы с каждым шагом были все суровей,

Презрев ночное волхованье звезд,

Но, чуя в жилах ток веселой крови,

Мы неизменно были наготове

Идти на штурм, в прорыв, наперехлест.

Как знамя, было небо распростерто,

Был розами увенчан каждый щит,

И, не страшась ни гибели, ни черта,

По трупам шла железная когорта,

Не думая - кто жив, а кто убит.

Рвались кольчуги, факелы горели,

Во вражьих шлемах пенилось вино,

Без страха шли мы, пусть не зная цели

Лишь стены устоявшей цитадели

Нам не заметить было мудрено.

Но мы величья ждали, ждали дела!

Доспехи сбросив, мы могли в прибой

Войти нагими весело и смело,

И море, потрясенное, немело

Пред нашею военною трубой.

Но время с нами обошлось по-свойски:

Обрушилась чреда глухих годин;

Мы гибли все подряд, не по-геройски,

Сплошные мертвецы - в огромном войске,

А тот, кто жив - тот попросту один.

БУХТА В КАМЫШАХ

В больших озерах топкие заливы

Обводит плотных плавней полоса,

Как бы восходят, тягостно-сонливы,

Из влажных лон древнейшие леса,

Колеблет ветер, ласково шурша,

Метелки ситника и камыша.

Над лодкой, наготу твою обтрогав,

Любовник-солнце ластится в поту,

И комариные следы ожогов

Стрекало страсти множит на лету,

И лишь глядит на вас исподтишка

Нахохленная голова нырка.

Шуршанью, плеску - ни конца, ни края;

Подрагивают крылышки стрекоз;

Вдоль флейты пальцами перебирая,

Сатир стоит, раздвинувши рогоз,

Идут часы, и каждый жаркий миг

Течет, как капля крови, на язык.

КЛЕНОВЫЙ ЛИСТ В ЛЕСНОМ РУЧЬЕ

Я женщине мешок с листвой в чащобе

Нести помог, - ореховым прутом

Она меня ударила потом

Из благодарности, а не по злобе.

Боль остывала медленно, однако

Почти ушла в пучину забытья,

В тот миг, когда совсем нежданно я

Увидел на поверхности ручья

Как бы замену памятного знака:

Пятизубцовый одинокий лист,

В предсмертном волшебстве пурпурно-пылок,

Пронизан сеткой кровяных прожилок,

Испятнан ржавчиной и все же чист

На фоне золотом, у валуна

Он задержался, трепеща слегка,

Пока его не сорвала волна,

Как некая незримая рука,

И сразу прочь, в лощины и в овраги

Умчался лист, кружением влеком;

Лишь след от черешка скользнул по влаге,

Как промельк рыбки над речным песком.

Но я смотрел на смутную межу,

Я долго медлил, в страхе обмирая:

И мне казалось - я стою у края

Разверстой бездны и в нее гляжу.

БЕРТОЛЬТ БРЕХТ

(1898 - 1956)

КОРАБЛЬ

1

Я в морях болтался, не грустя по грузу:

Сдал акулам лишнюю обузу,

Странствую с луною алою вдвоем.

Свищет ветер, снасти обрывая,

Сгнил бушприт и бечева береговая,

Цель моя все дальше, и бледнее окоем.

2

С той поры, как я лишился цели

На меня сомнения насели:

Не пора ли, господа, тонуть?

Я постиг, что никому не нужен,