Начнешь бояться человечьей брани.

Когда луна висит вверху, во мраке,

И купола мечетей над пустынным

Песком подобны яйцам страусиным,

На небо начинают выть собаки.

Воздеты головы собак бродячих

Туда, где только звезд толпа седая;

Псы до рассвета воют, ожидая

Услышать вой небесных стай собачьих.

Но счастье дверь пред ними не закрыло:

Известен страстный трепет - им, которым

Затем дано, таясь по смрадным норам,

Вылизывать щенков слепые рыла.

Терпенье! Дастся каждому по вере:

Молящийся, помысли о собаке,

О звездах глаз ее: в грязи, в клоаке

Живут и жизни радуются звери.

ЭЛИЗАБЕТ ЛАНГЕССЕР

(1899 - 1950)

СВЕТЛЫЙ ДЕНЬ ПЕРЕД ВЕСНОЙ

Не сраженья ли духов грядут, при которых

в облака ударяет воздушный прибой?

Прошлогодние алые листья в просторах

закружились, как ткани, - и множится шорох,

и полуденный свет, словно кровь под стопой.

Не фламинго ль крыла распластал в небосводе,

иль предчувствие розы растет вперехлест?

Снежноягодник, горка стеклянных соплодий,

открывается ветру - и вот, на свободе,

разлетаются чашечки крошечных звезд.

Шелестит золотарник - шуршит панихидой

семенам, унесенным в простор синевы.

Даже пугало шепчется с кариатидой,

тайну, вестница Леты, немедленно выдай,

ту, что спит в глубине прошлогодней листвы.

Это гальки над берегом блеск глянцевитый,

Иль раздвинулась прорезь в небесном жабо?

Там стоят, темно-серой одеждой прикрыты,

две фигуры: достоинству шведской Бригитты

соответствует благость китайца Ли Бо.

И все шире лазурь, все живей сердцевина

синевы заколдованной вешний разлив.

Как синица над желобом, дрогнет пучина,

и, прозрачней слезы, теневая картина

растрепещется, в зренье поэта вступив.

СКАЗАНО В ПОЛДЕНЬ

Сад в полудреме. Покой низошел

полднем долгим, сонливым.

Скоро ли яблокам падать в подол,

грушам и круглым сливам?

Все дозревает: колени расставь

для терна и мирабели.

Сладостью, магией взвихрена явь.

Спелость почти на пределе.

Наполняют чашу до ободка

плоды, благодарные зною,

лежат, мерцая, как облака,

желтизною, голубизною.

Паданки - ливнем. Во что перейдет

взятый от целого выдел?

Все - нараспашку. Несорванный плод

сгинул и жизни не видел.

Шорох в беседке: с утра до утра

там наседка сидит - притомилась.

Время, куда ты? В Заморье, пора...

Где же ты, сладость? Твоя кожура

желта ли, багрова? Ты жизнь иль игра?

Ответом доносится: милость!

ДОЖДЛИВОЕ ЛЕТО

I

Мак, облетай,- к чему хранить

дождинок тяжких зерна;

и ящерку легко сманить

во тьму корней - туда, где нить

прядет вторая Норна:

выводок юный

в гнездах чижата;

пишутся руны

коротко, сжато;

роза давно лепестки обронила,

иглы татарник топорщит уныло

цвел ведь, убогий, когда-то.

Он сделать силится рывок

собой заполнить поле.

Там пугало, как поплавок,

под ним - цветочный островок

средь зарослей фасоли.

Куколь со снытью

скручены твердо;

стянуты нитью

кросна и берда,

голос Гермеса из вечного мрака:

"Куколка, вызрей в коробочке мака,

бабочкой вылупись гордо!"

Уток погоды дождевой

струится по станине,

мгновенья мчат через навой,

и духотою дождевой

пропитан плат полыни.

Пасти мочажин

в гнили и в прели;

шорох протяжен;

тыквы созрели.

Умер снегирь, птицелов одурачен...

Отсвет над папертью все еще мрачен,

но не обманет у цели.

II

Споры от папорти - крылья сандалий.

О Гермес, не твоя ли работа?

Вскрыты семянки, и в дальние дали

сами подошвы тропу угадали

но смотри, не попасть бы в тенета!

Вспомни Клингзора: волшебник могучий