Мы будущего ждем - и к нашим душам

Крадется ужас завтрашнего дня.

Нам не до рифм, и к прочим тонким граням

Мы безразличны. Больше не взрасти

Цветам над болью. Только руки тянем.

Зажать пытаясь пустоту в горсти.

Молчим, страдая. Впрочем, вывод быстр:

К чему слова ограбленных и сирых?

Обломкам мира нужен ли регистр,

И должно ли копаться в черных дырах?

Кто в сердце шепчет нашем? Почему

Мы ждем, что он, склонясь над горькой чашей,

Уронит каплю вечности во тьму

Вихреворота скорой смерти нашей?

ОРИГЕН

Смерть медлила, а он стоял на страже,

Готовый. Отрицал любую тьму.

Тянулись караваны и миражи:

О, как же много грезилось ему!

Он пламенел, зрелея неуклонно,

И, лишь томя подобием стыда,

На чувства и на рукопись Платона

Рабыня тень бросала иногда.

Зачем же смерть, когда толпой предерзкой

И мертвой духом - полон дольний край?

При чем здесь ангел, если страстью мерзкой

Вводим любой, кто хочет, в гнусный рай?

О мир, Египет, тяжкие гробницы

Колени сдвинь, фантом отвратный скрой!

Сквозь бедра Логос виден, сквозь ресницы:

Все - ложь, и первый Рим, и Рим второй!

Он рвался духом к высшему пределу,

Но плоть коснела. Он постиг врага.

Железо взял, и полоснул по телу,

И бросил ядра в пламя очага.

СТЕФАН ХЕРМЛИН

(1915 - 1997)

ОБМАНЧИВОСТЬ МИРА

(По мотивам Питера Брейгеля)

Всюду я вижу тебя: на фламандском поле.

Возле римских колодцев, манящих в полуденный час,

Сердце холодом сжато, и ощутишь поневоле:

Всюду - трагический призрак, тревожащий нас.

Ты понимаешь, ты видишь - от терний не сыщешь защиты,

С ужасов полной тропы никуда не свернуть.

Невыразимо покинутый, всеми забытый,

Ты одиноко под северным небом держишь свой путь.

Кобольд идет за тобой. Плечи плащом закутай.

Путь твой все шире и шире. Распахивается окоем.

Все исчезает, становится мраком и смутой

Дымом, туманом тают озера во взоре твоем.

ГАСНУЩИЙ ДЕНЬ

(По мотивам Питера Брейгеля)

Разве когда-нибудь были столь горестны там, в отдаленье,

Жесты горных отрогов и так нас тревожить могли?

Зноем пылает даль. Даже самые малые тени

Изгнаны прочь из сердца этой земли,

Этой страны, что в величье отчаялась. Как безнадежно устали

Ветви твои, опаленный страданием бор!

О, Ниобея! Оттуда, из нарисованной дали,

Странным, базальтовым светом лучится простор,

Над горизонтом - ты видишь - пылает светило.

И одинокая поступь гремит по земле,

Словно людское тебя навсегда отпустило.

Но не навеки же ты запечатан в стекле

Этого ветра, - и тишью великой тебя охватило

Там, в угасающем свете, на корабле...

ТЕРРАСЫ В АЛЬБИ

У древнего моста, у бастиона

Хохочет Бахус. Что ему стена!

Он обезумел. Он бежит со склона

К реке, чтоб рыскать в поисках челна,

Чтоб от собора прочь уплыть в ущелье,

К себе, в леса, в чудовищную даль,

Где властвует великое веселье

И меж стволов проносится мистраль.

Он захмелел, он бредит от испуга.

Пророчество, предчувствие, тоска

Чужих сердец. Давно ли птицы к югу

Летели?.. Будь спокойною, река,

Дай перейти себя! В ночной простор

Немыслимый вонзается собор.

ИОГАННЕС БОБРОВСКИЙ

(1917-1965)

ПАМЯТНЫЙ ЛИСТОК

Годы

как паутина,

годы. Паучье время.

Цыгане брели с лошадьми

по глинистым тропам. Старый цыган

шел с кнутом; цыганки

останавливались у калиток,

гадали, держа в ладонях

полные пригоршни счастья.

Потом они исчезли.

За ними пришли душегубы

с каменным взглядом. Как-то раз

старуха, выйдя из тесной каморки,

удивилась, куда пропали цыгане.

Слушай, как дождь шумит

над косогором: идут

те, кто невидимы больше,

по глинистой древней тропе,

залитой мутной

водой. Ветер в кронах чужбины