Ренир, узгогубый и тонкоусый,

говорит, порядком навеселе:

"Йорри, докажем, что мы не трусы,

черта ли ползать нам по земле!"

Прошита молнией тьма простора,

и черный кельнер в харчевне ночной

на стол перед каждым ловко и споро

ставит яичницу с ветчиной...

К дому Эрны вдвоем, подходят во мраке,

щелкает ключ в английском замке.

Аквариум, Юркая рыбка. Маки:

каждый на тонком дрожит стебельке.

Скинув рывком маскарадное платье,

ныряет в постель, зажигает свет,

шарит на столике у кровати

в поисках спичек и сигарет.

Магнолию белую видит в трельяже:

бедра, спина, изгиб руки,

он в глубины скользит и не слышит даже,

что ангелов-рыб шуршат плавники,

колючек слизистых спят распорки,

выше, над ними, совсем на виду,

хрупкий моллюск раскрывает створки

и закрывает, поймав еду.

– Что движет мною в глубинах?..
– Резко

пробуждается, кажется тут же ему,

что как-то странно шуршит занавеска,

он револьвер направляет во тьму:

аквариум. Рыбка скользит по кругу.

Маки. под каждым - свой стебелек.

Одевается, быстро целует подругу

и закрывает дверь на замок.

На улицах тихо, город спокоен,

подметальщики, метлы и шланги держа,

скребут мостовую. Со скотобоен

слышно затачиванье ножа.

Неистово плачет ребенок сонный.

Мглу разгоняет быстрый рассвет.

У мастерской, в корзинке плетеной,

"Трансвалец" и молочный пакет.

Он ухмыляется: значит, народу

побежденных - тоже важна война!..

Самолет взвивается к небосводу,

белы облака, и земля темна.

Внизу - огни, и черным туманом

тянет от множества фабрик, - зато

Город Золота черным встает султаном

над козырьком большого плато.

Скользит самолетик в привычном танце,

на пленку фиксирует аппарат

дороги, здания электростанций,

мосты, вокзалы и все подряд.

О счастье - перед удачной посадкой

услышать моторов победный гром,

но вот уже улицы мертвой хваткой

стиснули маленький аэродром.

– Африканеры, в шахты и на заводы

мы шагаем, в сердце печалясь своем:

республики нет уже долгие годы,

мы обиду и боль вечерами пьем;

в двадцать втором, нетерпеливо

мы на власть капитала восстали, но

гранаты ручные слабы, - ни пива,

ни хлеба не было нам дано.

Восстанье!.. Не сам ли Господь из мрака

искрами вынул лихих бунтарей,

дал бороду, Библию, кнут, - однако

где Маритц, где Бейерс, где де ла Рей?

Хотя прошло уже больше века,

мы ступаем вновь по своим следам,

опять перед нами начало трека,

а в прошлом - Храфф-Рейнет, Свеллендам.

Но мыслить обязаны мы открыто,

и наконец наступает час

сознаться: восстанье давно добито,

но искра тлеет в сердцах у нас!

Добро! Трудовой не теряйте сноровки.

Готовьтесь, и дело пойдет на лад:

из любого сифона для газировки

можно сработать хороший снаряд.

Свободе и родине знайте цену,

будьте готовы наши долги

выплатить кровью: ибо измену

сделают силой главной враги!

***

Глаза устремив с постели во тьму,

она лежит, прерывисто дышит,

размышляя, как больно будет ему,

когда он наконец об этом услышит.

Услышав, он думает: "Узнаю

Юпитера, бога в лебяжьем теле

в мужчине каждом: он так же свою

тропу, ненадолго забыв о цели,

покидая, слетает к Леде, к земле;

наутро, заслыша слова о ребенке,

ускользает, и только в усталом крыле

дрожат сухожильные перепонки".

"Священна ли жизнь?" Мгновенье - и вот

ее рука поднимается кротко,

но в подмышечной впадине он узнает

худое лицо с короткой бородкой...

И слышится: "Боже, ни мина, ни риф

пусть не встретятся на пути субмарины,

и пусть ее бессмысленный взрыв