не исторгнет из лона морской пучины..."

Он тупо встает, воротник плаща

поднимает, видит аквариум, рыбку,

уходит, под нос угрюмо ропща

на непростительную ошибку

так глупо влипнуть!
– глядит на листки,

уже за столом, на карты, на фото.

"Священна ли жизнь?" - слова нелегки.

"О будущем думать обязан кто-то".

***

– Стою на перроне, иду ли с работы

уступаю дорогу, тревогой объят,

ибо меня окружают роты

белых, черных, цветных солдат.

Из моей бороды по столетней моде

волосы рвут, затыкают рот,

провоцируют всех, кто еще на свободе,

разбивают машины, пускают в расход.

Все рассчитав по планам и картам,

наши отряды сигнала ждут

взрыва мостов: вслед за этим стартом

нам дадут свободу граната и кнут.

И для того, чтоб увидеть воочью

испуг задумавшейся толпы,

я на стенах церковных рисую ночью

красные молоты и серпы.

– Йакос... Да что ты плетешь, мы не можем!

Уверяю, что день выступленья далек;

сперва мы силы наши умножим,

укрепив и чресла, и кошелек...

Поверь, желания нет иного

у каждого бура... Поверь мне, брат:

сперва - добиться свободы слова,

потом - всенародный созвать синдикат...

– Изменчива речь твоя, добрый Йорик,

как море, ведущее за окоем.

Говорю тебе, сколь вывод не горек:

измена давно уже в сердце твоем.

Опять вокруг избыток апломба,

кричат и люди, и шапки газет:

"Американцами сброшена бомба,

огромного города больше нет".

И часто Йорик, почти для очистки

совести, выйдя из мастерской,

возвращается и наливает виски,

на шары и на маски глядя с тоской.

"Что станется с нами, коль скоро ныне

с терриконов черный ползет буран.

Заметают белые смерчи пустыни

нас, прилетев из далеких стран...

Я выпью - за сгинувши отряды,

за потерянных нами лучших людей:

за Ренира, чья кровь на песке хаммады

забудется после первых дождей;

за Йакоса, который в порыве страсти

под каждый мост совал динамит,

мечтал. чтобы все развалилось на части,

но был своею же бомбой убит;

за Кот-Фана, который на всякий случай

без допроса, без следствия брошен в тюрьму,

теперь за проволокою колючей

только догнить осталось ему..."

Гроза, соблюдая свои законы,

тамбурином черным гремит с вышины.

Заводы, шахты и терриконы

все тот же танец вести должны.

4. СЕРЕБРЕНИКИ

Йорик сквозь дымку ночного тумана

видит взнесенными в вышину

Крылатого Змея, Большого Фазана;

видит своих детей и жену.

По лоции зная любую преграду,

призрак-корабль обходит мель,

к Нью-Йорку, Сант-Яго и Ленинграду

везет подарки дальних земель:

уран и золото, нефть и мясо,

вольфрам и азотную кислоту...

"В ожиданье назначенного часа

средь ангелов-рыб скольжу в темноту..."

***

Пушинку сажи взяв, как во сне,

на ладонь, он стоит и смотрит косо:

дремлю в редакции на окне

четыре чахлые сухороса.

"Это самая странная из побед:

больше сотни лет - попробуй-ка, выстой.

Словно забрезжил дальний рассвет

над пустыней, колючею и ершистой.

Не падали бомбы, кровь не лилась,

но все случилось, о чем мечтали:

"республика", греза народных масс,

внезапно возникла из пара и стали.

Но все так же киснуть должно молоко,

а здания - в небо смотреть вершиной.

Республика, да, - а разве легко

ее распознать в державе машинной?"

У окна стоит он с мыслью одной,

глядит, не высказывая вопроса,

как растут, как становятся всею страной

четыре чахлые сухороса.

"В этой стране - колючки одни,

в стране, где буйволу было и зебре

привольно пастись в далекие дни,

где бушмены гордо шагали сквозь дебри,