страх и сомнения отогнав,

а нынче - истощены, плюгавы,

последние лошади пьют из канав

и щиплют на пустошах чахлые травы...

Сухоросы в чашечке на окне!

Мы предали все, что хранили предки:

смерчи над шахтами в нашей стране,

кусты железа топорщат ветки,

и чернокожие батраки

с трудом выползают из ям бетонных:

так боязливые барсуки

греются ранним утром на склонах.

Под вечер в усталости тонет гнев,

воздух последним гудком распорот,

победно рельсами загремев,

катакомбы свои разверзает город".

И вот журналисты, его гонцы,

спешат с наказом, данным вдогонку:

этой измены искать образцы,

писать о них и снимать на пленку.

И вот, наращивая быстроту,

гудит ротатор от напряженья,

черною краскою по листу

заголовки, фотоизображенья.

Он рабочим становится быстро знак*м

одетым в комбинезоны и робы,

получающим завтрак сухим пайком

прямо из автоматной утробы.

Тысячи тружеников страны,

на работу спешащих, спины ссутулив,

об этой измене узнать должны

не покидая конторских стульев.

***

"Ушки, кр*жки, стружки..."

***

За семью дверями синедрион

с сигарами сел в покойные кресла,

в полумрак погружен, созерцает он

танцовщиц нагие груди и чресла.

– С кем этот Йорик-мэн заодно?

– О, это жуткий тип! Между прочим,

он популярен, конечно, но

планирует власть передать рабочим!

Ситуация, без сомненья, глупа,

раздумий не избежать гнетущих:

силою молота и серпа

он прельщает черных и неимущих!

Однако - талант не должен пропасть.

Именно так - не давайтесь диву

все эти годы мы держим власть.

Предложим Йорику альтернативу:

голову с плеч - и, в общем, концы;

ну, а исправиться очень просто:

убийства, девочки - и столбцы

торгово-промышленного прироста!

Ясно, ему и на ум не придет

искать условия лучше, льготней:

мы с ним по-братски поделим доход

он получит тридцатник от каждой сотни!

Пусть пишет, что мы всегда на посту.

Мене, текел.... Пусть изложит ясно,

что серп и молот покорны кресту,

что черные нам угрожают всечасно!

***

В дыме и смоге город исчез,

застилая даль, стирая пейзажи,

сквозь марлю воздуха льется с небес

великолепный ливень сажи,

парит, перекатываясь во мгле,

струится, препятствий не замечая;

тысячелистые, виснут к земле

ветви чудовищного молочая.

"Когда у выхода из кино

Варраву полиция расстреляла,

дамских платочков освящено

в крови злодея было немало.

И в комнате ужаса висит

его портрет; собой не владея,

дамы, приняв безразличный вид,

приезжают хотя бы взглянуть на злодея.

Мемуары скупаются на корню,

конкуренты, ясно, остались с носом.

Вдове - или брату его - гоню

тысячу далдеров первым взносом!"

Сажевый ливень льет на бетон,

над площадью сеется базарной,

налипает на жесть и на картон,

оседает в кафе на деке гитарной.

"Ушки, кр*жки, стружки,

поросятки-чушки..."

"Кроме хлеба, иных не обрел я святынь.

Есть ли казнь, которой бы я не изведал?

Из рук моих бомбу, Господи, вынь!

Тебя я за тридцать далдеров предал!

Ангела ждать ли я ныне могу,

который теплой водой Каледона

уврачует живущих с червем в мозгу,

безжалостный рак изгонит из лона?

Учитесь у мыши, бегущей сквозь тьму,

находящей в любом лабиринте дорогу.

Выгодно в этой игре кому,

чтобы цифры росли от итога к итогу?

Ушки, кр*жки, стружки,

поросята-чушки,

в клевере телятки,

а в овсе лошадки...

Это ли хлеб - для детей, для жены

преломленный? Или, согласно уставу,

кровопролитье во имя войны?

Я ребенка ращу - по какому праву?

Следуя вековому обряду,

военный корабль обходит мель,

к Сант-Яго, Нью-Йорку и Ленинграду