он сам своим вопросам даст ответ.

Он взор косит угрюмый, ледяной,

и никакая боль его не ранит,

скопец духовный, злобою больной,

он и продаст, и бросит, и обманет

истерзанный народ, который занят

кровавой и бессмысленной войной.

Во всем разочарованный давно,

он рот кривит и замышляет злое.

Короткий зимний день глядит в окно

и гаснет - и в тяжелом снежном слое,

там, за окном, покоится былое;

грядущее же смутно и темно.

ВНОВЬ ГРЯДУЩЕЕ ИГО

Сначала страх, и следом - ужас.

Все - слышно. Истреблен покой.

И шторм, в просторах обнаружась,

грядет. Надежды никакой

на то, что гром судьбы не грянет,

Молчат часы, - но на краю

небес - уже зарницы ранят

юдоль сию.

Отчаянная и глухая,

ничем не ставшая толпа,

от омерзенья иссыхая,

кружит, презренна и тупа,

по ветхой Западной Европе,

но только в пропасть, в никуда,

беснуясь в ярости холопьей,

спешит орда.

Себя считая ветвью старшей

и, оттого рассвирепев,

бубня глухих военных маршей

пьянящий гибелью напев,

им остается к смерти топать,

в разливе гнева и огня

порабощенных - в мерзость, в копоть

гуртом гоня.

Теперь ничто не под защитой,

но все ли сгинет сообща.

Затем ли Крест падет подрытый

и рухнет свастика, треща,

затем, чтоб серп вознесся адский,

Европа, над твоей главой

сей полумесяц азиатский

там, над Москвой?

12 августа 1939 гола.

ГРОЗА

Грядет гроза и судный меч подъемлет,

темнеют побережья и отроги.

Вкруг сердца замыкаются дороги,

и одинокий ждет, и чутко внемлет,

он долго от окна уйти не хочет,

и словно ждет назначенного срока,

и слышит: тяжкий голос издалека

угрюмо и задумчиво рокочет.

Он смотрит в глубь себя, дрожа от страха,

где в нем покойник ожидает спящий;

в предощущеньи молнии разящей

он знает - для него готова плаха

и приговор - он мечется в кошмаре,

он жаждет жизни, к смерти не готов он,

он жутким одиночеством закован

и вопиет о неизбежной каре...

Из бездны восстают на гребне шквала

пророчества, что сделались законом,

и вихрь ужасен реющим знаменам

вкруг темных стен, - и страстью небывалой

охвачен человек - стать пеплом, тенью,

чтоб были все влечения разбиты,

чтоб не искать в себе самом защиты,

во снах и грезах - но его моленью

ответа нет, призывы бесполезны,

во всезабвенье все бесследно канет

и он на запад горько руки тянет,

где ждет душа первоначальной бездны,

над сердцем, пламенеющим в испуге,

кричат деревья, черные от влаги,

и на ветру трепещущие флаги

развешивает дождь по всей округе...

И суд, никем вовеки не обманут,

вершится вспышкой молнии блестящей:

и человек, и в нем покойник спящий,

вдвоем к концу времен сейчас предстанут.

ЛЮБОВЬ СТРАННИКА

Друг с другом будем мы нежны, дитя,

о горечь нашей жизни одинокой,

что с древним ветром осенью глубокой

летит меж звезд, как листья, шелестя.

О, мы с тобою будем лишь нежны,

слова любви да будут позабыты:

столь многие сердца уже разбиты

и ветром, словно прах, унесены.

Мы - как листва, что, тихо шелестя,

покоится на ветках в сонной дреме,

и все неведомо на свете, кроме

того, что знает ветер, о дитя.

Мы оба одиноки - потому

я взгляду твоему отвечу взглядом,

и меж последних снов мы будем рядом,

в молчанье погружаясь и во тьму.

Уйдет любовь, под ветром шелестя,

а ветер принесет еще так много,

но прежде чем нас разлучит дорога,

друг с другом будем мы нежны, дитя.

ЛИЛИТ

Куда влекла меня, в какие бездны, чащи

упасть, уплыть, - в звериной радости какой

манил в забвенье мрак ее очей пьянящий,

порочных губ изгиб, - обманчивый покой,