я, задохнувшийся, не встал, чтоб дать ответ

но гибель не грядет, и нет в кончине чуда,

о дверь стеклянная, раскрытая в рассвет,

объятая огнем... И, настоянью вторя,

уединенный, до конца смиривший гнев,

я в тот же миг возник за темной гранью моря,

отсюда прочь уйдя, изгладясь, умерев,

но странный гость исчез...

С трудом подняв ресницы

и воздуха вдохнув, придя в себя едва,

я у стола стоял, перебирал страницы,

с недоумением взирая на слова,

записанные мной перед приходом ночи,

они звучали, их старинный карильон

трезвонил золотом то дольше, то короче,

словами, мнилось, был сегодня обретен

их смысл - он стал теперь живей и просветленней,

тоска по родине и счастье были в них.

О речь рассвета... О игрок на карильоне...

И долго длился звон, покуда не затих.

И отзвучала песнь с пригрезившейся башни,

из нереальных и неведомых миров,

возникло время - и, пленен строкой вчерашней,

за дверь стеклянную шагнув, под вечный кров,

в бессмертной комнате, где висла тишь немая,

с листом бумаги, на свету, уже дневном,

я за столом сидел, насущный хлеб ломая,

замкнувшись в эркере, под западным окном.

ЗИМА У МОРЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

I

Вдоль Северного моря

она ступала прочь,

ее стенаньям вторя,

рыдал рассвет немой;

с ней говорила ночь.

Мрачнеет город в стуже;

как чайка, голос мой

летит за нею вчуже.

II

Венец ли ей желанен,

иль золото и страсть?

Тоской по дому ранен

мой слух рассудку вслед,

и, прежде чем упасть

на брег, волна седая

приемлет солнца свет,

ярящийся, блуждая.

III

Там, в комнате закрытой,

былого больше нет,

о том, что позабыто,

опять твердит она

лишь слабый крик в ответ

доносится сквозь дрему,

и вновь душа полна

немой тоски по дому.

IV

За окнами неспешно

плетутся облака

чредою безутешной,

но светится волна

за морем... О тоска,

убившая свободу,

ты тягостью равна

смертельному исходу.

V

Что за глухие гулы

грозят обрушить дом?

Бунтуют караулы,

и после мятежа

владыки со стыдом

в ничтожность, в мерзость канут,

мрак низойдет, дрожа,

и все на всех восстанут.

VI

Все горше, повседневней

клубок земных забот,

как мысль о расе древней

но это мой приют.

Колоколам с высот

звонить еще не скоро,

и мертвые встают

для вечного дозора.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Плывет ли гарь, пылая,

с пожарища судьбы?

Какая ведьма злая,

чума-ворожея

из дымовой трубы

хрипит про гибель Трои?

Ей только ветр да я

внимаем - только двое.

И ненависть, и злоба

свели ее с ума.

Которая трущоба

теперь ее жилье?

Погибшие дома

осквернены пожаром.

Мир, что отверг ее,

стал непомерно старым.

В смятении глубоком

скольжу в который раз

сквозь вьюгу сна, к истокам

речей о мятеже,

здесь юноши сейчас

кричат самозабвенно,

оружье взяв уже:

"Елена... Елена..."

Фальшивым стало злато,

продажной - страсть. Когда

взъярился брат на брата?

Жесток и груб ответ.

Стенают города,

земле смертельно жутко,

пространный зимний свет

ужасен для рассудка.

Могущество однажды

познала красота,

и ликованье жажды,

бушуя, как огонь,

язвит острей хлыста,

и ужас неподделен:

не тронь ее, не тронь.

Ее соблазн смертелен.

Я знаю: царством талым

стал постепенно лед,

и на Хондсбоссе шквалом

скользит во весь опор.

О пепел Трои! Вот

опять, как ни далек он,

встречаю темный взор

и ярко-рыжий локон.

Как опознать впервые

пространства и века?