Он взял листки моего сценария, поднял на лоб очки, сразу потеряв значительность, и подслеповато углубился в чтение. Ясмотрел на пустой экран за его спиной. Белый, как бы ждущий взрыва, готовый для проекции полотен Болотникова. Вот уж про кого я знаю все. Еще бы - лежали в одной палате. Болотников не мог рисовать, как мечтал, мучился, страдал, заболел из-за этого. Как Ван-Гог расплатился рассудком за свою палитру...

– Опять война, - откинулся Чулков на спинку кресла, - почему война? Художник и Война, скажете. Опять абстракция. Или вот: почему у вас эсессовец с еврейским лицом, вы так и пишете - с семитскими глазами. Что вы хотели этим сказать? Что и среди арийцев были иудеи? Что евреи пролезли даже в отборные войска фюрера?

Опять он выворачивает все наизнанку.

– Нацист или шовинист остается фашистом в любом обличье.

– Вы антисемит?

Я удивленно вгляделся в его лицо. Чулков? Может у него по жилам бежит часть чужой крови, и вот она взывает сейчас к расправе надо мной?

– Нет, я не антисемит. У нас в издательстве работают и русские, и евреи, узбечка, латыш, украинцы... Особой разницы между ними не вижу. Евреев даже больше, чем других.

– Ну и как?

– Что как?

– Ну, вообще.

– Хорошие люди.

– Вы сионист?

Все-таки он - Чулков.

– Хватит об этом, - решил он.
– Наконец, третий ваш опус. Опус номер три. "Белые горы". Кто эти люди? Куда они идут? Где это происходит, в конце концов?

– В Тяпляпландии, - буркнул я.
– Бессмысленно отвечать на эти вопросы - там же все написано.

– Бунт на корабле, - неодобрительно скривился Чулков.

– Все написано и сказано. Как у Чехова. Ишь ты, извините, ишь вы. Вопросы будут задавать худсовет, директор студии, работники Министерства кинематографии. Поверьте мне.

Он умолк.

Потом улыбнулся. Зубы белые, как полотно экрана.

И тихо, по-дружески сказал:

– Все, что вы написали, придумали, вообразили - это прекрасно. Вернее, кажется прекрасным. Причем, на сто процентов - только вам. И вам придется, будучи человеком самой страшно унизительной и открытой любым нападкам профессии, будучи кинорежиссером, постоянно убеждать кучу людей, тупых, упрямых, иезуитски мыслящих, льстивых, коварных, бестолковых, обидчивых, усталых, равнодушных, что вы - гений. В конце концов, даже ваши коллеги по съемочной группе должны верить вам. Такие вам предстоят заботы...

– Весенние, - неуклюже сострил я.

Он очень цепко глянул на меня.

– Чтоб цыпляток по осени считать. Последний вопрос: какой период в создании кинокартины главный по вашему мнению?

– Монтаж.

– Абсолютно неверно. Идите. Впрочем, еще один вопрос. Стихи в сценариях чьи?

– Мои.

– Прочтите свое. Что хотите.

Я почему-то повел головой, словно скидывая тяжесть, и, четко отпечатывая слова, стал читать само собой пришедшее на память:

Мой мозг тяжел и сер.

Он многосвязным языком

облизывает вечность.

Он, как английский пэр,

смешной, шалун беспечный.

Он свят, как сатана.

Изыскан, как крестьянин.

Криклив, как немота.

И, как реальность, странен.

Мой мозг тяжел и сер.

Он многосвязным языком

облизывает вечность.

Он ограниченный без мер,

что хочет бесконечность.

Мой мозг тяжел и сер.

– А вот это интересно, - оживился Чулков.
– Слушайте, вам надо в Литературный. Какого черта вам делать в кино? Для синематографа вам нехватает характера, упрямства, пробивной, как таран, силы. Вы должны были меня рассмешить, напугать, развлечь, разозлить, обольстить, в конце концов. Убедить, что вы дьявольски талантливы, но, как алмаз, нуждаетесь в огранке, в помощи. Как я делаю с директором студии. И если бы завтра мы с вами явились на худсовет со своими творческими заявками, вы проиграли бы. К постановке приняли бы "Весенние заботы", а не "Белые горы". Идите. Работайте. Пишите стихи. Успеха.

Я повернулся спиной к пустому экрану, к просмотровому залу и вышел.

А ведь он прав. Чулков.

Преподал мне наглядный урок. Уж очень я люблю себя, свои стихи, свои сценарии. И надеялся, что все будут потрясены ими. Ах, как необычно, как оригинально! Шиш с маслом не хотите?

Здесь все пишут стихи, сценарии, одарены каждый по-своему и каждому надо пробиваться, драться за свое место под солнцем. И быть соперником, и побеждать соперника.

Я не смог.

Кстати, надо собрать все свои стихи.

Глава шестая

– -===Свое время===-

Глава шестая

Можно доехать в метро до станции, от которой рукой подать до издательства, а можно сойти на остановку раньше и спуститься по бульвару почти до набережной Москвы-реки. Я так и сделал - так много солнца было в тот день на улице: в безоблачном небе, в стеклах домов и проезжающих машин, в зеркальцах мелких луж ночного дождя.

По утрам все ощущения обостряются - отдают новизной пробуждения, хотя с годами эта новизна блекнет. В детстве я был уверен, встав от послеобеденного сна, что "вчера" было утром. Почему же так быстро пролетело детство, если в каждом дне было два?