– Вас уже официально допросили?

– Допросили, еще утром. Спрашивали, какого черта мы оказались так далеко от города, не наша, дескать, территория. Я им сказал, что времени на размышления не оставалось, мы поехали брать опасного бандита. О том, что он вооружен, мы знали, все делали по правилам и застрелили гада. А он, мертвый, в реку упал.

– Кстати, не нашли его?

– Нет, не нашли. Там такие ямки на реке, такие берега, что его, может быть, недели через две километров за пятьдесят от этого моста долбаного отыщут. Всплывет, никуда не денется. Мы пошли, поправляйся, – капитан подошел к своему другу, нагнулся и прошептал:

– Держись, Коля.

– Деньги подвинь, не дотянусь. Деньги лежали на столе. Парфенов подал их Кузьмину, тот сунул пачку под подушку.

– Дверь захлопнуть?

– Бояться мне некого.

Сержант и капитан покинули дом. Лицо капитана раскраснелось от выпитого, на нем поблескивали капельки пота. Две старухи у подъезда проводили их взглядами, но ничего друг другу не сказали.

Когда внизу хлопнула подъездная дверь, раненый сержант Кузьмин сел на диване, свесил ноги, вытащил из-под подушки деньги и, тщательно проверяя каждую купюру на свет и на ощупь, перебрал всю тысячу. Затем пересчитал еще раз, будто их от этого простого действа могло сделаться больше, недовольно поморщился и пробурчал:

– С паршивой овцы хоть шерсти клок.

Тяжело дыша, он поднялся и, волоча простреленную ногу и держась за мебель, двинулся к туалету. В левой руке он сжимал деньги. В туалете за унитазом, под проржавевшими трубами у сержанта милиции Кузьмина был устроен тайник. В металлическом портсигаре с отгравированным Кремлем лежали деньги. Портсигар был дамский, длинный, размером чуть больше американского доллара, так что деньгам в нем было покойно и уютно. В портсигаре собралось чуть больше десяти тысяч кровно заработанных, кровно в прямом смысле этого слова. Деньги Николай Кузьмин получал за убийства людей. И очередная тысяча оказалась в портсигаре, прижатая белой резинкой.

Посидев на унитазе с открытой дверью, переведя дух, сержант Кузьмин побрел в комнату. Взяв пакеты со жратвой, принесенные подельниками-милиционерами, он поволок их на кухню.

Именно в тот момент, когда Николай Кузьмин открывал дверцу холодильника, в квартиру вошел мужчина, вошел без приглашения и предупреждения. Он просто повернул ручку, потянул дверь на себя, та и открылась. Мужчина был в темно-зеленой куртке с поднятым воротником. На глазах – очки с чуть желтоватыми стеклами. Седая ленинская бородка и усы делали этого мужчину немного смешным. Вошедший одним щелчком бесшумно закрыл дверь, повернув в замке ключ.

Придерживаясь за стену, с банкой пива в руке из кухни появился Николай Кузьмин. Банка выпала из его рук, и прямо у ног Кузьмина образовалась пенистая лужа. В лоб Кузьмину черной точкой, похожей на зрачок глаза, смотрел ствол пистолета. Смотрел на него и мужчина с нелепой, чуть с проседью, ленинской бородкой. Не хватало на голове лишь ленинской кепки да галстука в горошек.

– Ты на кого работаешь? Кто тебя послал на мост? Если твой ответ мне не понравится, Кузьмин, я пущу тебе пулю в лоб. Ты понимаешь, что не промахнусь. Если бы я хотел тебя убить, я бы хлопнул тебя на мосту, но пожалел. Думаю, не зря пожалел, и ты меня не разочаруешь. На кого работаешь?

– На Тимура, – сказал, морщась от боли, сержант Кузьмин.

– Что стоишь, за стенку держишься, проходи, чувствуй себя как дома, – поведя стволом пистолета, негромко произнес Дорогин.

Левой рукой он тронул приклеенную бороду, поправил усы. Сдвинул очки с плоскими стеклами на нос и стал похож на земского врача. Этот грим шел ему.

– Давай, родимый, пошевеливайся. Разговор у нас будет недолгий.

– Что тебе надо? – произнес насмерть перепуганный Николай Кузьмин.

Он весь дрожал, волосы прилипли ко лбу. Его и без того вытянутое лицо стало еще длиннее. Коротко стриженная голова раненого милиционера напоминала череп. Глазки испуганно бегали, иногда вспыхивая в глубоких глазницах, губы нервно кривились. Он судорожно размышлял, что надо этому непонятному человеку, но самой главной была мысль о том, убьет тот его или оставит в живых. «Надо спасти собственную шкуру во что бы то ни стало! Он не пощадит, второй удачи в жизни не бывает. Если он не пристрелил меня на мосту, то здесь убьет непременно.»

– Я тебе все скажу.

– Ясное дело, скажешь, куда ж ты денешься. Жить-то небось хочешь, мерзавец? А еще в милиции служишь. Сволочь ты форменная, Кузьмин!

– Я не виноват, это капитан втянул меня, приказал, я не хотел…

– Капитан Пермяков, что ли?

– Он, Игорь Пермяков. Он настоящий мерзавец, если бы я не подчинился, он бы меня пристрелил.

– Наверное, правильно бы сделал. Милиционер шел, хватаясь за мебель, боясь ступить на простреленную ногу.

– Рана, как мне известно, не очень серьезная, так что ты не прикидывайся и не изображай из себя инвалида. Где журналистка?

– Какая?

– Женщина, которую Тимур привез.

– Я не знаю, совсем не знаю. Это не мое дело!

– Капитан знает?

– Нет, ему тоже Тимур ничего никогда не говорит. Он нас вызывает только тогда, когда ему что-нибудь надо.

– Когда грохнуть надо?

– И для этого… На всякие разборки.., иногда конкурентов погонять…

– Слушай, ты, хрен с бугра, ваших рук разбой на Медвежьих озерах?

Раненый испуганно заморгал, а затем кивнул:

– Угу.

– Значит, вы людей Петровича положили?