– Ведаю. Вечор спьяну-то проболтались. Боярские хоромы, чу, разорили. Губные же старосты20 стрельцов за ими снарядили, вот и недосуг гостевать.

– Вона как, - протянул Евстигней.
– Хоть нас бог-то миловал,

Федотка проснулся от шумной брани хозяина постоялого двора. Тот сновал по горнице и сыпал проклятия:

– Нищеброды, паскудники, рвань воровская!

Было уже утро, и солнечный луч грел избу. Федотка потянулся, сел на лавку и с минуту, кряхтя и покачиваясь, тупо глядел в пол. Потом поднял кудлатую башку на Евстигнея.

– Че орешь?.. Тащи квасу.

Евстигней, сокрушенно покачивая головой, заохал:

– Ой, беда, милок, ой, напасть на мою голову! Кафтан-то новехонький, суконный. Намедни справил.

Помятое, опухшее лицо Федотки все еще досыпало, мутные глаза безучастно скользнули по Евстигнею и вновь вперились в пол.

– Квасу, грю, тащи.

– Щас, милок... Кафтану-то цены нет. Сперли, окаянные.

– Че сперли?
– помалу стало доходить до Федотки.

– Кафтан. Удал скоморох в горнице ночевал. Кафтан с собой унес да ишо сапоги прихватил. Вишь, в лаптях остался. Я-то в сенях с твоими мужиками лег. Проснулся, а его нет, чуть свет убрался и ватагу свел. У-у, лиходей!

– Кой скоморох, что за ватага?.. Изоська!

Мужики появились в дверях.

– Звал, Федот Назарыч?
– спросил щербатый.

– Че он мелет?
– кивнул Федот на Евстигнея.
– Скоморох... ватага.

– Были, Федот Назарыч. Вечор нагрянули. Ты почивал, а большак их тут улегся, - пояснил Изоська.

Федотка сунул руку под изголовье.

– Кушак... Где кушак?
– заорал он.

Мужики молчали. Федотка заметался по горнице, лицо его побелело, борода ходуном заходила. Подскочил к Евстигнею, рванул за рубаху.

– Где кушак? Куды кушак подевался?

С округлившимися глазами яро затряс Евстигнея, а тот забормотал:

– Ты что?.. Ты что, милок? Аль не слышал? Скоморох ночевал... Отчепись!

Федотка, как подкошенный, плюхнулся на лавку.

– Без ножа зарезал... Плутень ты. Пошто скомороха впущал?

– А куды ж деваться? Народец лихой, мужики твои видели. Едва двор не порушили. Слава богу, что так обошлось. У соседей, чу, боярина побили и хоромы пожгли.

Федотка убито повел глазами по горнице. Понурый взгляд его остановился на мужиках.

– А вы куды глядели? Это так-то вы меня блюли? Ну погоди, сведаете кнута!

– Что серчаешь, Федот Назарыч? Мы-то тебя упреждали - не ходи в горницу, будь с нами. Не послушал, - обидчиво проронил Изоська.

– Молчи, раззява!
– гневно выпалил Федотка.
– Я-то во хмелю был, а вы трезвы сидели. Запорю!

– Да чего горевать-то, милок? Не велика пропажа. Чай, новый кушак справишь. У меня вон кафтан унесли. Нешто теперь убиваться?
– попытался утихомирить Федотку Евстигней.

– Да что твой кафтан? Тьфу!
– все больше распалялся Федотка.
– А вы че рты разинули? Запрягайте коня!

Мужики кинулись во двор, а Федотка суетливо, не попадая в рукава, начал облачаться в сермягу.

– Куды ватага сошла?

– К лесу, милок, по дороге. Аль догонять будешь?

– Буду, хозяин! До губного старосты дойду. Оружных людей снаряжу, никуды не денутся. Догоню татей!

– Даст ли оружных староста? Ныне всюду разбой.

– Даст! Человек я государев. Федот Назарыч Сажин - купец гостиной сотни. Даст!

ГЛАВА 5

ВАСЮТА

Ночь. Лес гудит, сыплет дождем и хвоей; колючие лапы и сучья цепляются, рвут рубаху. Босые ноги разбиты в кровь.

Шли долго. Но вот мужик остановился и молвил, переведя дух:

– Теперь не сыщут. Далече забрались... Жив ли, паря?

Иванка устало привалился к ели; его знобило, в глазах плыли огненные круги. Мужик снял зипун, накинул Болотникову на плечи. Иванка слабо отмахнулся.

– Не надо. Зазябнешь.

– Одевай, знай. Худо тебе, паря. Сколь в воде простоял, вот лихоманка и крутит. А ты потерпи, сейчас костер запалю, согреешься.

Мужик нырнул в чащу. Его долго не было, но вот он появился с охапкой валежника; опустился на землю, достал огниво.

Когда костер разорвал тьму, Иванка впервые увидел его лицо. Оно было молодо и румяно, с небольшой курчавой русой бородкой и веселыми глазами. Одет парень в синюю рубаху и холщовые порты, заправленные в сапоги, на голове - суконный колпак.

– Как звать, друже?

– Васютой. Васюта Шестак я, из патриаршего села Угожи, - словоохотливо промолвил парень.

– Это от вас на Москву рыбу возят?