Деня понес на руках погибшего друга к могиле. Всхлипывая, не стесняясь горьких слез, гутарил:

– Как же я без тебя, братушка? Будто душу из меня вынули. Ох, лихо мне, братушка, ох, лихо!

Едва успели похоронить павших, как к холму прискакали трое ертаульных.

– Настигли, батько. Верстах в пяти на отдых встали.

– Вас не приметили?

– Не, батько. Погони не было.

– Таем можно подойти?

– Нет, батько, - ертаулъный повернулся и махнул рукой в сторону одного из курганов.
– До него балками и урочищами проберемся. Стрельцы не приметят. А дале - как на ладони: ни холмов, ни овражков.

– От курганов версты две?

– Так, батько.

Болотников призадумался. Стрельцов врасплох не возьмешь. Пока скачешь эти две версты, служилые примут боевые порядки, и тогда не миновать злой сечи. Немало попадает казачьих головушек.

– Поскачем, батько, - поторопил Нагиба.

– Погодь, друже. Стрелец - воин отменный, бьется крепко.

– Да ты что, батько? Не узнаю тебя. Аль стрельца устрашился? уставился на атамана Мирон Нагиба.

– Воевать - не лапоть ковырять. Тут хитрость нужна.

Устим Секира въехал на курган, глянул на вражье войско и стеганул плеткой коня.

– Ги-и, вороной!

Конь полетел к стрелецкому стану. Казака тотчас приметили, встречу выехали пятеро конных. Сблизились. Стрельцы выхватили сабли. Один из них выкрикнул:

– Куда разлетелся, гультяй?

Секира осадил коня, заискивающе улыбнулся.

– Здорово, служилые!

– Кому здорово, а те башку с плеч, - огрызнулись стрельцы.

– Пощадите. До вашей милости я. Ведите меня к голове, добрую весть везу, - еще почтительнее и умильнее произнес Секира.

– А ну кидай саблю!

Секира кинул не только саблю, но и пистоль.

– Вязать станете аль так поведете?

– И так не удерешь. Слезай с коня!

Секира спрыгнул, его взяли в кольцо и повели к стану. Стрелецкий голова встретил донца настороженно: не было еще случая, чтоб сам казак к стрельцам приходил.

– С чем пожаловал, гультяй?

– В стрельцы хочу поверстаться. Невмоготу мне боле с казаками, худой народец.

– Чего ж невмоготу-то?

– Воры они, отец-воевода, людишки мятежные. Шибко супротив батюшки царя бунтуют. То грех превеликий. Статочное ли дело супротив царя и бога идти?

– Не статочное, гультяй, - согласно мотнул бородой стрелецкий голова, однако смотрел на казака по-прежнему недоверчиво.
– Чего ж сам-то в гультяй подался?

– По глупости, отец-воевода, - простодушно моргая глазами, отвечал Секира.
– Дружки подбили. Непутевые были, навроде меня. Я-то по молодости на Москве жил в стрелецкой слободе.

– На Москве, речешь?
– пытливо переспросил голова.
– Это в кой же слободе?

– А на Лубянке, батюшка.

– Ну-ну, ведаю такую, - кивнул голова.

– Глуподурый был, - продолжал Секира.
– Под матицу вымахал, а ума ни на грош. Отец меня в стрельцы помышлял записать, а мне неохота. Не нагулялся ишо, с девками не намиловался. Отец же меня в плети. Шибко бил. Всю дурь, грит, из тебя выбью, но в стрельцы запишу. А я, неразумный, уперся - и ни в какую! Не пойду в служилые - и все тут. Охота ли мне по башням торчать да по караулам мокнуть. А тут дружки веселые пристали, сыны стрелецкие. Бежим, Устимко, на Дон, там всласть нагуляемся. Вот и убегли, недоумки. А ноне каюсь, отец-воевода, шибко каюсь.

Отец-воевода слушал, кивал да все думал: "Поди, врет гультяй, ишь каким соловьем заливается".

– Слышь-ка, сын стрелецкий, а где ты в слободе богу молился?

– Как где? В храме, батюшка.

– Вестимо, в храме, а не у дьявола в преисподней, - хохотнул голова.

Секира перекрестился, как бы отгоняя лукавого, а воевода степенно продолжал:

– Молился я на Лубянке. Вельми благолеп там храм пресвятой Богородицы.

– Богородицы?.. Не ведаю такого храма в слободе. Стояла у нас церковь святого Феодосия.

– Ай верно, гультяй. Запамятовал, прости, господи... А кто Стрелецким приказом о ту пору ведал?

– Кто?
– Секира малость призадумался.
– Дай бог памяти... Вспомнил, батюшка! Сицкий Петр Пантелеич. Дородный, казистый, борода до пупа.

– Верно, гультяй, верно. Знавал я Петра Пантелеича, мудрейший был человек. Преставился летось на Лукерью-комарницу, - голова вздохнул, набожно закатил к синему небу глаза, стукнул о лоб перстами. Трижды перекрестился и Секира. А голова продолжал выведывать: