Он залпом выпил свой стакан виски и, взяв еще одну порцию, побрел по залу. Вскоре он наткнулся на Машу Момот, оживленно болтавшую о чем-то с двумя директорами, что сидели рядом с Виктором в самолете. Глаза у этих жизнелюбивых мужчин горели недвусмысленным огнем, и было от чего. Маша надела на прием короткое черное облегающее платье, на него материи пошло не больше, чем на два мужских носовых платка. Бог и так не обидел ее ростом, но сейчас, в туфлях на высоких каблуках, она казалась на голову выше своих собеседников.

– Идите скорей сюда!
– обрадовалась Маша, увидев Виктора.
– Здесь нападают на нашу родную российскую прессу. Мне одной пришлось отбиваться от двоих.

– Если я правильно понимаю причину, по которой они на вас нападают, грубовато пробурчал Ребров, - то буду на их стороне.

Собеседники Маши рассмеялись, но это не остудило их пыл. Один из директоров, в массивных роговых очках, постоянно сползавших у него на кончик носа, фамильярно схватил Виктора за локоть и задал вопрос, вполне годившийся для многочасовой дискуссии:

– Скажите, вы тоже считаете, что наши газеты можно считать психически здоровыми?!

– Медицинскими темами я в общем-то не занимаюсь, - попытался вывернуться Ребров.
– А почему вы так не любите моих коллег?

– Нет, это не мы журналистов, а вы нас не любите! В стране не осталось, наверное, ни одного руководителя более или менее крупного предприятия, которого бы не обгадили, пардон, в печати или на телевидении. С тех пор, как в России началась перестройка и экономические реформы, нас обвиняли во всех смертных грехах: начиная с того, что мы поделили между собой государственную собственность или просто разворовываем свои предприятия, и заканчивая тем, что мы поддерживаем коммунистов.

Неприятное чувство опять кольнуло Виктора. Он подумал, что теперь-то уж точно речь зайдет о смерти президента "Русской нефти", но и в этот раз обошлось.

– Признайтесь, что вы тоже не раз смешивали моих коллег с грязью, - не отставал директор.

– Я только собираюсь это сделать после вашего съезда, - отшутился Виктор.

– Вот, смотрите, в этом вся наша пресса!
– победно заключил директор, в очередной раз передвигая свои массивные очки на переносицу.
– Ни одного ответа в простоте. Любой журналист, только-только оторвавший свой зад от скамьи на факультете журналистики, - речь, конечно, не о присутствующих, считает, что он умнее всех, учит нас, как надо проводить экономические реформы. И этот юношеский снобизм выдается в России за свободу слова! Вы согласны со мной?
– опять обратился он к Виктору.

– Вы пытаетесь втянуть меня в спор, который не имеет логического разрешения.

– Никуда я вас не втягиваю. Просто ответьте: вот вы, лично, знаете, как делать реформы в России?

– Давайте остановимся на том, что у нас нет ни хороших директоров, ни хороших журналистов. Мы вполне стоим друг друга, - все еще не оставлял надежду на компромисс Ребров.

– Демагогия!
– заключил его собеседник.
– Вы пытаетесь меня запутать.

– Нет, это я сказал, что наш спор не имеет логического разрешения. Единственное, в чем я с вами полностью согласен, так лишь в том, что главная проблема нашей страны - это российский снобизм. Причем я имею в виду не только журналистов. Все мы кичимся какой-то никому не понятной русской душой, рассуждаем о таланте русского народа, а сами никак не можем научиться, простите, смывать за собой в общественном туалете.

– Напрасно вы так говорите, - встрепенулся молчавший до сих пор другой директор.
– Русский народ велик и талантлив.

– Господи! И вы туда же!
– завопил Ребров.
– Мне надо срочно что-нибудь выпить.

– Вы просто сбегаете, но учтите, что наш спор еще не закончен.

– Знаю я эти российские споры: пока не прикончите собеседника - не успокоитесь, - бросил Ребров.
– Ну, хорошо, присылайте завтра на рассвете своих секундантов, и мы продолжим...

Вскоре началась официальная часть вечера. К установленному на невысокой эстраде микрофону подошел Алексей Большаков, и вся, уже порядком разогретая спиртным, толпа придвинулась к нему.

Президент Союза молодых российских предпринимателей выглядел явно моложе своей паствы, однако держался очень уверенно, его жесты, слова выдавали опытного функционера. Главный смысл произнесенной Большаковым речи заключался в том, что со дня предыдущего съезда прошел уже год, в течение которого сделано немало важных дел, а в организацию принято много новых членов. Поэтому возникла необходимость уточнить задачи, познакомиться.

– Все мы хотим жить в нормальной стране, - мягким баритоном выводил Большаков, - и для этого каждый из нас и все мы вместе должны что-то сделать. Хорошо уже то, что вы оторвали свои тяжелые директорские задницы от своих удобных кресел и приехали сюда, чтобы встретиться со своими единомышленниками, друзьями.

После еще свежих в памяти занудных коммунистических съездов и собраний, сопровождавшихся патетическими, насквозь лживыми речами, короткое выступление по существу, особенно упоминание тяжелых на подъем директорских задов, выглядело не банально, человечно и встречено было одобрительными возгласами, смехом, аплодисментами. Приятное впечатление оставляла и правильная речь Большакова: он не употреблял слов-паразитов, не увлекался сложносочиненными предложениями, и все его выступление легко можно было разбить на простые составляющие - первое, второе, третье и так далее. Так что, кроме небольшого излишнего веса, других бросающихся в глаза недостатков в предводителе юных предпринимателей Ребров не смог обнаружить, что его серьезно огорчило.