Мы медленно ехали по дороге на Цур-Шалом. Мимо нас, обгоняя, неслись машины. На тротуарах играла детвора. Гуляли женщины в легких одеждах. В придорожном пруду чайки охотились на рыбу.

А я смотрел на парней, сидящих со мной в машине, на дома и деревья, на синее небо над нами...

Вот такие дела были тогда в Израиле. Я в них абсолютно ни хера не понимал. Ни слов. Ни песен. ГОЛЕМ.

И я не могу вам объяснить, почему с полного хода втрескался в Этот Народ по брызговики. Вы уж простите.

Кажется, все... Ох, нет. Простите, еще раз простите.

Я тогда же... по глупости... беспечно... наобещал Создателю, что по мере сил попытаюсь не скурвиться.

ЧЕРТ

Катились по отлогому спуску из Тассы в Рафидим. На исходе ночи, когда соблюдающий себя водила погасит фары, прижмется к краю дороги, отцепившись от осевой, остановится, осмотрит скаты да груз - не взбрыкнул ли где танк на повороте, поссыт и снова за баранку, рассветное время дорого.

Катились по отлогому спуску под незачехленным "Патоном".

Повизгивала по-щенячьи платформа, шипели колеса на росистом асфальте, "гулял" мотор на прямой передаче, и стрелка тахометра прилипла к отметке 2100. Предел.

Четвертые сутки распечатывал Плешивый в Синае.

Его напарник Натан по кличке Желток остался в Бат-Яме катать в покер по-крупному против строительных подрядчиков, и Плешивый не сомневался, что крутой Желток раздербанит их в пух и прах. И поделом.

Сладенькие "терпилы" счет деньгам не вели: воздух, мусор.

"Вот и устроились с Б-жьей помощью, - подумал Плешивый и в голос зевнул.
– Весь мир из одних потерпевших".

Старик Шмуэль по прозвищу Черт, громадный мужик из румынских евреев, таскал "Шерманы" еще в Синайскую кампанию, поливая на "Даймонти", простом как примус, но старье списали, пригнали новую технику, которую он не хотел, да и не мог понять, и Черт решил дождаться пенсии ценой бессмертия.

Черт катался в правом кресле. Пассажир.

Вчера, ужиная у танкистов, Черт "убил" Плешивого, проглотив полный поднос отварного мяса.

– Куда ты, тварюга, все это пихаешь?
– укорил Плешивый.

Черт оторопел, бросил вилку и ушел, а Плешивому показалось, что за стеклами очков он видел слезы.

Буду называть старика по имени, - решил Плешивый и тихонько позвал:

– Шмулька.

– А?!

– Выползай. Рафидим скоро.

– На хуй мне нужен твой Рафидим?!

– Пиво поставлю в "Шекеме" от пуза.

– Ладно, - согласился старик и крепко осмердил кабину.

Плешивый опустил стекло левой дверцы и плюнул вниз на асфальт.

"Шмуэлем ведь мать когда-то назвала, - осаживал себя Плешивый.
– Именем пророка!" - И чувствовал, что его собственный тахометр переваливает запретные 2100.

И как костыль хромому пришло во спасение: вся колода из бубновых шестерок. Недосып и "миражи", и простота бесприюта. И ушли навсегда те, кто ждали, и пустые перекрестки открещивались виновато, и от Хабаровска до Синая, все на подъем, колесишь по Старой Смоленской. Затяжной прыжок из пизды в могилу...

Катились по отлогому спуску из Тассы в Рафидим. Выползал из берлоги-спальни старик Шмуэль, ушибаясь о рычаги и рукоятки. Полный кавалер шоферской славы. Он честно заслужил свой геморрой, ишиас и очки с двояковыгнутыми стеклами. Протезы зубов Шмуэль приобрел по десятипроцентной скидке, положенной вольнонаемным в армии.

– Где мы?
– спросил Шмуэль, устроившись в правом кресле.

– В Синае.

– Русский, - сказал старик строго.
– Шутить будешь со своими друзьями-пьянчугами. Говори, зараза, скоро ли Рафидим?

– Отсюда до первой бутылки пива минут сорок, - ответил Плешивый и нагло уперся в мутные спросонья глаза старика.

– Потуши дальний свет, собака!
– Полез старик на рога.
– Ты вперед не наездил столько, сколько я на задней скорости.

– Почему ты ехал назад? Козел старый. Сознавайся! Отступал?!

– Дурак!
– сказал Шмуэль.
– Большой русский дурак. Иван.

Так докатились по отлогому спуску из Тассы в Рафидим. Стратегический центр всех родов войск ЦАХАЛа, кроме военно-морских - "Шекем" Рафидима. Толпы военнослужащих осаждают его с утра, будто только этим и заняты в Синае. Столы завалены порожними бутылками, мятыми салфетками, огрызками бисквитов и жестянками из-под соков.

"Рай земной, трижды господа мать!
– подумал Плешивый.
– Погост безалкоголья". Шуганув пару "салаг", досасывающих "кока-колу", Плешивый опрастал место за столом и усадил Шмуэля.