Рядом с воротами в землю был вбит грубый кол, к которому оказалось привязано тело могонского мужчины. По пяти кольцам в губе Мазарет понял, что перед ним один из военачальников Беграйика, возможно даже один из его сыновей. Об этом же говорили и доспехи, и кожаная безрукавка в темных коричневых пятнах, укрепленная рядами грубых бронзовых дисков. Могонцы считали подобную одежду верхом великолепия, признаком силы и власти. Теперь она была разодрана, заляпана кровью и грязью, многие диски пропали или были сломаны. Тот, кто это сделал, решил не усложнять себе жизнь и уничтожил одежду вместе с ее обладателем.

Хуже всего был способ казни. Могонцу отрубали по кускам конечности, пока от него не остался только торс и часть предплечья. Такой чудовищно жестокий способ был знаком Мазарету, он догадывался, кто мог это сделать, хотя и не знал почему.

Прикрыв нос и рот из-за царящего вокруг зловония, он спешился и повел лошадь к воротам. Там стояли пять стражников в кожаных нагрудниках, они лениво рассматривали въезжающих в город людей. Один из них уставился на Мазарета с неприкрытым нахальным любопытством, но тот никак не отреагировал. Мазарет знал, что полководец Беграйик приглашал наемников для оккупации Уметры и выполнения его приказов. Он не знал только, кому служат именно эти стражники. Множество так называемых вольных стрелков слонялись по землям бывшей Империи, почти все они были негодяями и все без исключения подчинялись либо могонцам, либо Слугам.

Послышался натужный скрип дерева, ворота закрылись, тяжелый засов встал в пазы. Мазарет вел за собой коня, оглядываясь вокруг и стараясь держаться невозмутимо… Уметра была выстроена в основном из темно-синего камня, привезенного почти тысячу лет назад из Долбара. Основатели города возвели здесь высокие и гордые стены и башни и построили широкие улицы и огромные площади. Но годы завоеваний и рост населения заставили улицы сузиться и уменьшиться, в городе появилось полно дешевых деревянных или кирпичных домишек, в лучшем случае они были возведены из камней разрушенных башен с Восточных Холмов.

Улицы походили на сумрачные узкие ущелья, их полумрак нарушал только свет из окон, или из открытых дверей конюшен, или от горящего в стене какой-либо таверны факела. Повсюду воняло нечистотами, Мазарет старался держаться подальше от сточных канав, шагая по главной улице. Он искал гостиницу под названием «Луна и Наковальня», где его ждала встреча с агентами Ордена Матери. Следуя указаниям двух прохожих, он оказался стоящим перед низкой дверью, над которой висела вывеска с изображением молодого месяца и наковальни.

В небольшом переулке за гостиницей нашлась конюшня, куда он отвел своего коня. Перекинув седельные сумки через плечо, Мазарет вошел в заднюю дверь и пошел по длинному коридору, ведущему в кабак. Шум и запах пива разом навалились на него, когда он протиснулся к прилавку. Он обменялся репликами с хозяином, перекрикивал толпу, заплатил за конюшню, за комнату на ночь и за кувшин темного пива, потом прошел в угол и уселся у разбитого окна, неторопливо попивая свой портер.

Пока он пил, разглядывая толпу, вскоре понял, что самый большой шум производит группа солдат с их девочками, сидящая возле двери. Какие бы шутки ни отпускали наемники, их подружки тут же принимались громко хохотать, а все разговоры вокруг разом прекращались. Некоторые качали головами и бросали убийственные взгляды на профессиональных головорезов, потом отворачивались и возвращались к прерванным беседам. В комнате царила атмосфера злобы, как показалось Мазарету, вечной и бескомпромиссной. Если солдаты не уйдут, то еще до ночи разгорится драка.

Когда Мазарет в очередной раз поднял кружку, чтобы сделать глоток, проходящий мимо его стола человек остановился и подобрал что-то с пола. Потом он протянул Мазарету раскрытую ладонь:

— Это случайно не ваше, господин?

На ладони лежала монетка, старый рохарканский пенни с изображением головы вола. Мазарет ничем не выдал себя — вол был паролем, о котором он просил Бардоу написать в Уметру.

— А, ну да, спасибо.

— Не стоит, — ответил человек, переходя на шепот. — У задней двери. Но сперва допей пиво. — Он ушел.

Пиво, сдобренное какими-то специями, чтобы забить кислый вкус, показалось ему бесконечным. Наконец Мазарет осушил кувшин, оставив его на столе, взвалил на плечо сумки и пошел той же дорогой, которой пришел сюда. Он постоял на пороге задней двери, пока из тьмы переулка не возникла фигура и не подошла к тусклой лампе, горящей у конюшни. Это был тот же самый человек, только теперь не делал вид, что едва стоит на ногах от выпитого.

— Сюда, — произнес он, идя вперед по переулку.

Мазарет огляделся. Конюха нигде не было, и он поспешил за незнакомцем, который распахнул ветхую дверь смежного с гостиницей дома. Мазарет вошел вслед за ним в душное темное помещение, пахнущее плесенью и освещенное единственной свечкой, стоящей на шкафу. Его провожатый оттуда-то достал масляную лампу, зажег ее от свечи и пошел по пустому дому, по узким коридорам, по анфиладам маленьких комнаток и, наконец, вверх, по винтовой лестнице. Наверху он отодвинул пыльную, изъеденную молью занавеску, прикрывающую вход в большую комнату. Там тоже было почти темно, Мазарет смог различить лишь скамьи, поставленные полукругом рядом с небольшим возвышением у стены. На стене когда-то висели ковры или гобелены, но теперь там остались только следы от крюков и пятна.

Сбоку от возвышения стояли несколько человек, некоторые держали в руках фонари, отбрасывающие бледно-желтые пятна света. Двое отделились от группы и подошли. Один оказался человеком хрупкого сложения, на нем было что-то похожее на одежду работника, второй, напротив, был высок и крепок, в прекрасных дорогих одеждах, в руке он сжимал большую, но тонкую книгу.

Некоторое время они стояли, молча разглядывая пришедших. Затем тот, что был выше, раскрыл книгу на заложенной странице и стал старательно вглядываться в лист.