– Но не с детьми.

– Пошел ты к черту, Мингус, со своей идиотской моралью! – воскликнул Густав, захлебываясь. Он выхватил изо рта сигарету и глотнул виски. – Такие люди, как ты, с фарисейским кодексом поведения, нелепой этикой, с извечными фантазиями насчет добра и зла, всегда заканчивали тем, что работали на таких, как я. Людей свободных, не обремененных подобной дуростью. Я делаю то, о чем бы ты даже не посмел думать. Ты воображаешь себя очень крутым, Мингус? Да ты ничто по сравнению со мной.

– Некоторым детям, занесенным в вашу базу данных, было не более шести лет, – спокойно заметил Макс.

– Да? Ты до этого докопался? А знаешь, что по моему приказу однажды похитили новорожденного младенца прямо из-под носа матери, потому что так пожелал один мой клиент? Это стоило ему два миллиона долларов. А еще я приобрел на него пожизненное влияние. Игра стоила свеч.

От Густава разило виски, но перед Максом был не пьяный, распоясавшийся хвастун, которому море по колено, пока не наступило похмелье. Он и трезвый бы в сходных обстоятельствах заявил то же самое и вел бы себя точно так же. Каждое произнесенное им слово следовало воспринимать серьезно.

Появилась горничная, заменила бокал, пепельницу и быстро удалилась.

– Что, Мингус, не ожидал? – Густав насмешливо усмехнулся и хлопнул ладонью по подлокотнику кресла. – Думал, я запричитаю: «Mea culpa»? [51] От меня не дождетесь!

Макс сомневался, что старик действительно осознает свое положение. Десятилетиями все всегда шло, как он хотел. И это его ослепило, притупило бдительность. Ему не попадались люди, которых нельзя подкупить, развратить или уничтожить. На его пути не стояло препятствия, которое нельзя снести бульдозером или выкупить. Сейчас он, наверное, полагал, что все его клиенты-педофилы бросятся на помощь, сюда прискачет кавалерия извращенцев и спасет его. Вероятно, надеялся, что ему удастся подкупить Макса, и тот его отпустит. Или, может, у него имелось в рукаве что-нибудь еще, какой-либо люк поблизости или дверца. Она внезапно откроется, и он вылетит на свободу.

Снаружи послышался шум, вскрики, звон разбитого стекла. Затем все стихло.

– Но у вас же у самого есть дети… – проговорил Макс.

– Такая чепуха никого никогда не останавливала, и ты это знаешь! – бросил Густав. – Я профессионал и держу эмоциональную дистанцию между собой и делом, которым занимаюсь. Это позволяло мне выполнять самые неприятные задачи без вреда для здоровья.

– То есть вы признаете, что это было вам…

– Неприятно? Разумеется! Я ненавижу людей, с кем имею дело. Я презираю их.

– Но вы занимались этим…

– Да, около сорока лет. А почему? У меня нет совести. Я вырвал ее из себя с корнем очень давно. Иметь совесть накладно. – Густав подвинулся ближе к Максу. – Я педофилов ненавижу, однако понимаю. Не их пристрастия, а природу. Они все одинаковые. И никогда не меняются. Они стыдятся, что они такие. А большинство приходят в ужас от мысли, что их могут когда-нибудь разоблачить.

– И вы это эксплуатировали?

– А как же! – воскликнул Густав. – Я бизнесмен, Мингус, предприниматель. Для меня это был всего лишь рынок с надежной базой клиентов и большой повторной продажей.

– И возможностью шантажа.

– Я никогда никого не шантажировал, как ты изволил выразиться. Ни единого из моих клиентов.

– Потому что они уже знали, что к чему?

– Вот именно. Они все вращаются наверху. Для них репутация – все. Я никогда не злоупотреблял нашими отношениями, не просил больше двух одолжений у одного человека.

– И что это были за «одолжения»? – спросил Макс. – Что они вам давали? Монополию торговли? Доступ к конфиденциальным документами правительства США?

Густав усмехнулся:

– Контакты.

– Еще педофилов? Рангом повыше?

– Правильно. Когда ты посвящен в тайные интересы своих клиентов, Мингус, ты становишься к ним много ближе. А я имел дело не с кем попало.

– А лишь с такими, из которых можно что-нибудь вытянуть?

– Я бизнесмен, а не работник социальной сферы. Они должны были представлять для меня интерес. Риск обязан оправдываться вознаграждением. – Густав потянулся за другой сигаретой. – Как, ты думаешь, мы добрались до тебя в тюрьме? Телефонные звонки. Ты когда-нибудь размышлял об этом?

– Я полагал, у вас имелись большие связи.

– Связи! – Густав взорвался смехом, передразнивая выговор Макса. – Ха-ха! Ты чертов Янки Дудл со своим жаргоном! Конечно, у меня были связи, Мингус! Да они все были у меня в кармане, все до одного! Понял? Как тебе такая связь: один видный сенатор с восточного побережья, который в очень хорошей дружбе кое с кем в руководстве этой чертовой тюрьмы? Нормально? – Густав прикурил сигарету.

– Почему я? – спросил Макс.

– Ты считался одним из лучших частных детективов в стране, если не самым лучшим, насколько можно судить по соотношению твоих раскрытых и нераскрытых дел. Все мои друзья пели тебе дифирамбы до посинения. Ты даже дважды чертовски близко подошел к раскрытию нашей сети. Чертовски близко. Я был впечатлен.