Гамбини медленно поднялся, губы сжались в ниточку, на скулах горели пятна.

–  А все-таки вы сволочь, Квинт, - сказал Гарри. Директор резко обернулся к нему, и на поросячьей морде

отразилась искренняя обида. Но тут же он отвернулся обратно к руководителю проекта.

–  Давайте подытожим. Гарри, очевидно, прав: мы не можем утаить все полностью, поэтому мы рекомендуем Белому дому признать факт передачи, засекретить ее и заявить, что мы не в силах ее расшифровать. И еще рекомендовать не обнародовать ее, пока неизвестно ее содержание. Ради общей безопасности.

Гамбини смотрел сердитыми глазами. Розенблюм улыбнулся:

–  Ну, Гарри, а ты? Ты тоже согласен?

–  Я не возражаю против того, чтобы провентилировать вопрос у начальства, - ответил Гарри.
– Но мне не нравится, как вы с людьми обращаетесь.

Розенблюм посмотрел долгим, тяжелым взглядом.

–  Ладно, - сказал он наконец.
– За честность спасибо.
– И настала еще одна долгая пауза.
– Эд, у вас сегодня все на местах?

–  Да. Домой никто не уходил. Но телефоны есть во всем здании.

–  Пойдем поговорим с людьми. Сделаем что можем.

В 20.00 передача все еще продолжала поступать.

Гарри контрабандой протащил в здание ящик французского шампанского. Конечно, это было против правил, но случай требовал чего-нибудь в этом роде. Пили из бумажных стаканчиков и кофейных кружек. Римфорд, которому позвонили на Западное побережье, сразу понял суть без подробностей и тоже привез несколько бутылок. С ними тоже покончили, а когда таинственным образом появилось еще вино, пришел Гамбини.

–  Хватит, - заявил он.
– Остальное в «Красной черте», если кто-нибудь захочет.

Гарри нашел на доске объявлений первые пятнадцать страниц передачи. Двоичные символы.

–  С какого конца вы попытаетесь подступиться?
– спросил он Маевского, глядевшего на него с любопытством.

–  Прежде всего, - ответил тот, сложив руки на груди, подобно юному Цезарю, - мы спросим себя, как бы мы сами зашифровали сообщение.

–  И как же?

–  Мы бы начали с передачи инструкций. Например, надо сообщить число бит в байте. У нас их восемь.
– Он неуверенно посмотрел на Гарри.
– Байт - это символ, - пояснил он.
– Обычно буква или цифра, хотя и не обязательно. Он складывается из отдельных битов. Как я сказал, у нас их в байте восемь. У алтейцев - шестнадцать.

–  Откуда вы знаете?

Маевский вывел на ближайший монитор какую-то последовательность.

–  Вот начало передачи.

Оно состояло из шестнадцати нулей, шестнадцати единиц. И эта картина повторялась несколько тысяч раз.

–  С виду просто, - заметил Гарри.

–  В этой части - да.

–  И что мы сделали бы потом?

–  Что бы мы хотели сделать, но пока не можем, - создать самозапускающуюся программу. Нам пришлось бы делать какие-то предположения об устройстве их компьютеров, но есть основания считать, что цифровой подход, который используется в наших компьютерах, - наиболее эффективен. Если нет, то все равно это был бы наиболее простой компьютер, такого типа, которым может обладать технологическая цивилизация - или хотя бы знать о нем. И мы хотели бы иметь программу, которая будет работать на достаточно простой модели с ограниченной памятью.

В идеале от тех, кто на том конце, должно требоваться только одно действие - засунуть информацию в компьютер и запустить какую-нибудь программу поиска. Иными словами, программа должна запуститься при любой попытке анализа, поиска закономерностей.

–  Красивая идея, - сказал Гарри.
– Я так понимаю, что алтейцы этого не сделали?

Маевский мрачно покачал головой:

–  Насколько нам пока понятно, нет. Мы пропустили ее через самые мощные системы. И я не понимаю, почему мы не получили хоть каких-то результатов. Просто не понимаю. Это был бы самый логичный способ.
– Он прикусил губу.
– Я даже начинаю сомневаться, возможна ли такая самозапускающаяся программа.

К концу дня Гарри вернулся к себе в кабинет все в том же приподнятом настроении. В кабинете лежала новая гора сообщений, и некоторые из них Эдна пометила к его вниманию. Прочитав их, он начал перезванивать. Один звонок был от Хаузнера Дила, декана факультета английской литературы в Йеле, которого Гарри видел только раз, на выпускном вечере.

Дил сам взял трубку.

–  Я хотел бы знать, не можете ли вы мне кое-что объяснить, - начал он медовым голосом.
– Не имею в виду вас лично, но зачем было скрывать информацию о Геркулесе почти два месяца?

Гарри вздохнул.

Изложив свои претензии вместе с предупреждением, что вполне вероятен официальный протест из Йеля, Дил задал волновавший его вопрос.

–  Многие из нас не убеждены, - заявил он, - что нам сообщено все полностью. Есть ли что-то, что вы еще скрываете? Что-то, чего нам не сказали?

–  Нет, - ответил Гарри.
– Больше ничего нет. И тогда прозвучал второй вопрос:

–  Не было еще одного сигнала? Гарри замялся, щеки у него загорелись.

–  Мы описали все, что у нас есть.