Это был жестокий, напряженный процесс, и Аделаида послушно выполняла все приказы Беатрис держать или давить, как только старуха отдавала свои распоряжения.

— Не так! Не так! — закричала она однажды, когда давление Аделаиды ослабло, и ребенок скользнул обратно.

Аделаида заплакала, видя, что их маленький успех мгновенно сошел на нет, руки ее устало опустились.

— Вытри глаза, детка, и начнем сначала, — спокойно сказала Беатрис, хотя и сама уже побаивалась за Импрес. Пульс у нее был прерывистый, слабый, работа шла медленно. Во время этих утомительных операций Импрес оставалась в бессознательном состоянии, но ее глаза несколько раз все же открылись в беспокойном волнении.

Трей! — вскрикнула однажды она громко, наполовину поднявшись, словно увидела привидение. — Не говорите Трею, — прошептала она, скользнув обратно во мрак забытья.

Она не в себе, решила Аделаида, устраивая ее поудобнее и ласково поглаживая по плечу.

— Трей — ласкательное имя ее мужа, — пробормотала сестра, когда Беатрис подняла глаза. — Он умер в Америке шесть месяцев тому назад.

— Бедное дитя, — выдохнула Беатрис негромко, подживая маленькую темную головку, когда ребенок Импрес наконец-то появился на свет. — Мы должны заставить твою маму жить, чтобы ты не был сиротой.

Мальчик был сильный и здоровый, со смуглой кожей редкими волосами; после того как его вытерли, он смотрел на всех огромными блестящими светлыми глазами которые больше любых слов говорили о его происхождении.

— Его отец был американцем, — сказала Беатрис, пристально глядя на ребенка, лежащего у нее на руках. — Я имею в виду самых первых, индейцев.

Аделаида посмотрела на крепыша и не увидела никакой схожести с белокурой миниатюрной матерью:

— Она говорила, что он очень красив и черноволос.

— А она говорила, что он краснокожий?

— Нет, — ответила Аделаида тихо.

— Ну, он им и был, — заявила Беатрис безапелляционно, — и ему бы понравился сильный здоровый мальчуган.

Повернувшись к Импрес, которая была бледна как смерть, Беатрис протянула ребенка Аделаиде и вытащила маленькую бутылочку из плетеной ивовой корзинки, которую привезла с собой. С величайшим терпением она заставила Импрес проглотить черную жидкость из ложки.

— Теперь кровотечения не будет, — сказала Беатрис с удовлетворением, — и ребенок не останется в этом мире сиротой.

Когда через несколько минут Импрес очнулась, Беатрис уже выкупала ребенка и завернула его в снежно-белое полотенце.

— Я хочу подержать его, — прошептала Импрес. Беатрис положила ребенка рядом с ней.

Импрес приподнялась, опершись на локоть, чтобы взглянуть на малыша, и слезы покатились у нее по щекам.

Ее крошка смотрел на нее глазами Трея. Разве может быть такое сходство? — подумала она с изумлением и слегка коснулась мягкой бархатистости темной брови.

— Я люблю тебя, — прошептала она.

Холодным декабрьским утром Трей, неся на руках Бэлли, вошел в комнату, в которой завтракали родители.

— Куда это ты задумал ехать? — участливым тоном предполагавшим, что он переменит решение, спросила Блэйз.

Не собираясь прислушиваться ни к материнским, ни к каким другим предложениям, Трей дружелюбно ответил вопросом на вопрос:

— Как мы выглядим, мама?..

Он был одет в брюки из оленьей кожи, на нем было пальто с капюшоном и отороченные мехом мокасины, Бэлли была упакована в меховой конверт.

— Ты понимаешь, как сейчас холодно?

Блэйз посмотрела на Хэзэрда, ища поддержки, но он только улыбнулся и сказал:

— Сегодня ветер с северо-запада.

— От тебя много помощи, — пробормотала Блэйз.

— Мама, Бэлли любит прогулки, и хотя ничего не говорит, но взгляни на ее глаза. Видишь? — И он с чувством исполненного долга показал ее Блэйз. — Теперь налейте мне горячего шоколада, я выпью его и отправлюсь на конюшню.

— Ты бесчувственный человек, — проворчала Блэйз. — Что, если она замерзнет?

— На ней меха больше, чем на белом медведе в Арктике, и вовсе я не бесчувственный, она говорила мне, что хочет поехать кататься, — закончил он с ухмылкой и, забрав шапку, отправился к двери.

— Ты едешь с нами в Вашингтон? — спросил Хэзэрд, поставив свою чашку с кофе. — Лоуэлл спрашивал меня на днях, а я не знал, что ответить.

Теперь, когда Монтана стала полноправным штатом, о делегаты могли голосовать, и каждый, имевший свои интересы, стремился быть на сессии конгресса.

Трей повернулся.