Все по-мирному, но стоит Норкину подать сигнал — и падут, исчезнут праздничные флаги, а катера, грозно урча, ринутся в бой Вмиг небо покроется клубами разрывов и паутиной пулеметных трасс.

Денек выдался под стать празднику: тепло, солнце на безоблачном небе. На душе спокойно: сейчас Селиванов заканчивает траление на последнем минном поле, а потом снимет знаки и… с минной войной на Волге покончено! Не нужно будет больше ползать над минами, не раздастся больше ни одного взрыва. Плавайте где вам вздумается, товарищи речники!

— Миша, взгляни на Сашу, — тихо говорит Ольга и осторожно прижимает к себе локоть Норкина. — Вот уж никогда не думала, что он способен на такие нежности.

Александр Никишин похож на жениха. Китель и брюки утюжили, наверно, всей командой катера, медали начищены до такого блеска, что солнечные зайчики ослепительно играют на них. А сам Александр, по мнению дивизионных остряков, сиял как рында после большой приборки. Сейчас он, осторожно придерживая за локоть худенькую девушку, спускался по тропинке к катерам и что-то объяснял, размахивая левой рукой.

Гости прибыли вчера, и со вчерашнего дня Александр почти не отходил от этой девушки. Оказалось, что они начали переписываться ещё зимой сорок первого года. Сначала, как обычно, разрешали в письмах лишь деловые вопросы, но потом дошли и до личных. Никишин, конечно, не докладывал об этом Норкину, но капитан-лейтенант и сам догадался об их отношениях ещё вчера. Никишин зашел к нему на командный пункт и сказал непривычно робко:

— Тут, товарищ капитан-лейтенант, комсорг… того цеха… в котором я до службы работал… Нюра…

— Селезнева! — поправила его спутница и протянула руку.

Норкин, усмехнувшись, назвал себя. Большие серые глаза девушки смотрели на Норкина немного испуганно, словно хотела она спросить о чем-то и в то же время боялась.

— Значит, приехали? — зачем-то спросил Норкин и подумал: «А теперь о чем говорить? Предложить присесть? Нельзя. На командный пункт никого из посторонних не пускают. Это, видно, в честь праздника нарушила дежурная служба основное положение и пропустила сюда Селезневу».

— Вы нам позволите побывать на катерах? Мы в подарок книги привезли и сами оборудуем библиотечки, — выручила Селезнева.

— Пожалуйста, — согласился Норкин, облегченно вздохнув. — Вы, Никишин, свяжитесь со старшим лейтенантом Гридиным и обеспечьте гостей питанием, ночлегом и прочим.

— Есть всем обеспечить! — охотно откликнулся Александр.

Это было вчера, а сейчас Норкин и Ковалевская стояли у обрыва и смотрели на Никишина и его спутницу. Вот они задержались около ручья, бегущего к реке по каменной россыпи. Нюра чуть-чуть приподняла рукой платье, ступила на камешек, покачнулась. Никишин подхватил ее и перенес на ту сторону. Нюра выскользнула из его рук, торопливо оправила платье и с запозданием набросилась на Никишина. Даже по рукам один раз ударила. Однако выговор был не очень строгий, так как Александр беззаботно смеялся и настойчиво предлагал Нюре опереться на его руку, изогнутую крендельком. Примирение состоялось. Норкин не выдержал и засмеялся.

— Что ты? — спросила Ольга.

Михаил глянул на нее, наклонился к ее лицу так, что золотой волосок, колечком торчащий из родинки, оказался почти около губ, и прошептал, хотя близко никого не было:

— Люблю!.. Понимаешь? Люблю, и никаких гвоздей!.. Как Сашка, возьму на руки и унесу! — Он протянул к ней руки.

— Сумасшедший! Ещё увидят, — тоже шепотом ответила Ольга и качнулась к нему.

Михаил осторожно прижал ее к себе и замер, переполненный счастьем. Ведь Ольга не отталкивала его! Значит, конец сомнениям, конец спорам!

— Если бы ты всегда был такой…

— Я всегда такой…

— Другой раз и подойти к тебе страшно, — сказала Ольга и осторожно, но настойчиво освободилась из его рук.

Михаил насупился в достал папироску. И так всегда — только начнешь говорить о любви, Ольга отшатнется, замолчит или сошлется на войну, на его беспокойную жизнь. Будто намекнет, что в действующих частях не должно быть и речи о женитьбе. Разумеется, он может попросить перевод в штаб. Там спокойнее и не так опасно. Кроме того, комнату получит, заживет семьей…

Голова пухнет от подобных мыслей!

Морщины легли на лоб Норкина, опустились утлы губ.

— Знаешь, Ольга, — начал Норкин, глядя прищуренными глазами поверх ее золотистых волос. — Я не понимаю тебя…

— Разрешите обратиться, товарищ комдив? — раздался за спиной голос Чернышева.

И тут нашли! Минуты нельзя побыть просто человеком, забыть, что ты командир дивизиона!.. А Ольга, кажется, рада появлению Чернышева.

— Слушаю вас, Василий Никитич, — ответил Норкин, стараясь сдержать забурлившее внутри него раздражение. Он злился на себя за нерешительность, на Ольгу — за мелочную придирчивость (он искренне считал, что она придирается к нему по мелочам и напрасно мучает его и себя), а на Чернышева — за несвоевременное появление.