Потом моргнула. Кромис подозревал, что потребности ее вялого метаболизма, разбуженного огнем — каковы бы они ни были, — остались неосуществленными. Грузно, словно выполняя какую-то тяжкую работу, существо двинулось в обратный путь. Оно удалялось, шаркая по песку, и его голова мерно покачивалась из стороны в сторону.

Заметив, что кое-кто собрался ее преследовать, Гриф резко произнес:

— Я сказал: «нет». Оставьте ее в покое. Она никому ничего не сделала.

И сел.

— А вот нам здесь не место, — добавил он.

— Как думаешь, — спросил его Кромис, — что она здесь видела?

Два дня на Пустоши. А кажется, что гораздо дольше…

— Здесь все такое неподвижное, — сообщил Гриф, — что Время растягивается и течет до странности медленно.

— Что за дерьмовая метафизика! Ты просто умираешь со скуки. А я, думаю, уже помер… — старый Теомерис похлопал свою коротконогую кобылку по крупу. — Вот она — кара за мою грешную жизнь. Жаль, мало я ею наслаждался.

В тот день, после полудня, отряд пересек гряду низких конических груд шлака. Рыхлая поверхность цвета сланца не давала двигаться быстро. Лошади спотыкались, осторожно переставляли ноги, и трехсотфутовые груды серых камней под их копытами звенели, как колокол. То и дело случались оползни — небольшие, но доставляющие массу хлопот.

Кромис не принимал никакого участия в непрекращающейся дружеской перепалке, бесплодной, как голый сланец под копытами их лошадей. Куда больше его беспокоило странное поведение ягнятника.

Десять или пятнадцать минут назад птица изменила своей привычке и вместо того, чтобы кружить в высоте, неподвижно зависла в восьми сотнях футов над землей, точно серебряный крест, то скользя по воздуху, то взмывая в тепловых потоках, поднимающихся над шлаком. Насколько мог судить тегиус-Кромис, она выбрала какую-то точку примерно в миле отсюда, точно на пути у отряда.

— Птица что-то увидела, — сказал он Грифу, когда полностью убедился в этом. — И за чем-то наблюдает. Прикажи сделать привал и дай мне меч… Только не лом, который лошади нести не под силу. Пойду узнаю, что там такое.

Это была странная прогулка. С полчаса он пробирался по осыпающимся спиральным тропкам, сопровождаемый только эхом. Пустошь обступала его со всех сторон, словно грозя раздавить.

Мерные удары металла о металл — странные, легкие, торопливые — на миг нарушили скорбное молчание шлаковых холмов. Потом звук потонул в коротком грохоте осыпи. Позже, когда Кромис пустил лошадь вниз по склону холма, последнего в гряде, звон послышался снова. Великая Бурая пустошь лежала впереди, как прежде, и металлическая птица Целлара висела, точно знамение, в пяти сотнях футов над его головой.

А у подножья холма была привязана пара лошадей.

Упряжь пыльной грудой валялась рядом, в нескольких ярдах от коновязи стояла маленькая красная кибитка на четырех колесах — такие часто встречаются к югу от Вирикониума: бродячие ремесленники Мингулэя перевозят в них свои многочисленные семейства и убогие инструменты. Благоухающая теплым югом, она навевала мысли о нежных неряшливых кочевницах с горластыми ребятишками. Огромные колеса с толстыми ободами сияли канареечной краской, по бортам клубились немыслимые завитушки цвета электрик, округлая крыша полыхала сочным пурпуром. Кромис не мог понять, откуда доносился звон — сейчас он смолк, — но из-за кибитки поднималась тонкая, голубовато-серая струйка дыма.

Кто бы ни остановился здесь лагерем, скрыть свое присутствие от его обитателей тегиусу-Кромису не удалось. Его лошадь, перепуганная, неуклюже расставив ноги, скользила вниз по склону, как на салазках. Обломки камней, точно живые, выскакивали у нее из-под копыт. Впрочем, спуск получился достаточно быстрым — оставалось только держаться в седле и покрепче стиснуть рукоятку меча.

До подножия оставалось пять ярдов, когда инерция сыграла с Кромисом злую шутку. Задние копыта лошади заскользили быстрее передних. Она перекувырнулась, всадник вылетел из седла, неловко упал на сухой бесплодный песок и выронил меч. Тысячи пылинок, колких, как иголки, вонзились в глаза. Оглушенный и ослепленный, он попытался подняться, споткнулся… Слезы не давали что-либо разглядеть, но он смутно догадывался, что оказался в крайне невыгодном положении.

— И что раком стоим? — произнес голос — кажется, очень знакомый. — Может, поднимешь все-таки свой ковыряльник, а? Если бы по этому склону спускались десять человек, шума и возни было бы меньше.

Кромис разлепил веки.

Перед ним, сжимая в узловатых, покрытых шрамами руках боевой топор, стоял хрупкий человечек ростом не более четырех футов, с длинными белыми волосами и лукавыми блекло-серыми глазами. Его лицо трудно было назвать уродливым — скорее, оно отличалось той неправильностью, свойственной детским мордашкам. Правда, у детей редко увидишь такие зубы: два ряда бурых обломков делали его широкую ухмылку немного жутковатой. Карлик был одет в толстые кожаные штаны и безрукавку — обычный наряд металлоискателей, а его топор был больше него примерно на фут.

— А… — выдохнул Кромис. — Горбатого могила исправит, а тебя и подавно. Бунтарь-одиночка. Бродяга… Только подними свой топорик, и мой призрак-хранитель… — он указал на ягнятника, который кружил над ними, — вырвет твои несчастные гляделки. И мне будет очень трудно ему помешать.

— Значит, ты признаешь, что я взял тебя в плен? Я сделаю из тебя фарш и скормлю псам, если ты…

И с этими словами Гробец-карлик, ехидный, как все карлики, исполнил вокруг своей жертвы что-то вроде дикарской пляски, кудахча и хихикая, как попугай. Ходили слухи, что когда-то он отсек обе руки одному священнику… и коротышка палец о палец не ударил, чтобы этот слух опровергнуть.