Трудность заключалась в том, как связаться с Момпессонами. Матушке страшно было даже думать о том, чтобы выйти на улицу; ей представлялось, что вся округа наводнена агентами нашего врага. Это само по себе усложняло дело, да к тому же она опасалась, что приближаться к дому Момпессонов тоже небезопасно: там могли поджидать шпионы. Мне ее страхи казались преувеличенными, но убеждать ее было бесполезно.

— Почему бы просто-напросто не послать письмо? — спросила мисс Квиллиам.

— Нет-нет! Не годится. Письмо могут перехватить. Я уверена, что в доме Момпессонов у него имеется союзник. Связаться с ними нужно через человека, которому я могу полностью доверять.

Наступила тишина, потом мисс Квиллиам произнесла задумчиво:

— Наверное, послание могла бы доставить я. Матушка умоляюще сложила руки:

— О Хелен, правда? Но его нужно отдать сэру Персевалу или леди Момпессон лично.

Мисс Квиллиам кивнула.

Во мне вновь зашевелились подозрения.

— Мама, ты просишь от мисс Квиллиам слишком многого. Вспомни, как они ее унижали и преследовали.

Мисс Квиллиам и матушка сделали большие глаза, и я покраснел: еще чуть-чуть и стало бы ясно, что я подслушивал.

— Ничего, Джонни, — проговорила мисс Квиллиам. — Мне трудно будет пересилить себя, но придется, поскольку другого выхода нет.

Матушка бормотала слова благодарности, а мы с мисс Квиллиам глядели друг на друга, и я мучительно раздумывал, что ею движет.

Чтобы обеспечить мисс Квиллиам доступ в дом Момпессонов, матушка, послушав ее и моего совета, написала баронету следующее письмо:

Когда я заметил инициалы в конце письма, меня охватило любопытство. Как же нас звать по-настоящему?

Выглянув из окна и увидев, что собираются тучи, мисс Квиллиам взяла древний зонтик — единственный в нашем скудном хозяйстве — и, сопровождаемая словами благодарности и добрыми пожеланиями, вышла. Был разгар утра; ожидая ее возвращения, мы должны были несколько часов провести в тревоге.

— Мама, — спросил я, — Момпессоны уничтожат кодицилл?

— Да.

— Почему?

— Не знаю, говорить ли тебе. — Матушка нервно ломала пальцы. — Но, впрочем, какой теперь от этого вред? Ладно, скажу. Насколько я понимаю — а тебе известно, я не сильна в законах, — он ставит под сомнение их права на усадьбу Хафем.

— И что же, — взволновался я, — он дает эти права нам с тобой?

Вопрос явно причинил ей боль.

— Сам по себе — нет, но при определенных обстоятельствах — да. Но они так маловероятны! Ох, Джонни, не допытывайся дальше. Согласившись продать кодицилл, я предала доверие своего отца. Не напоминай мне о моей вине.

— Это я уговорил тебя его продать. Я тебя не упрекаю. Мне просто любопытно. Можно мне, по крайней мере, прочитать кодицилл, пока мы не потеряли его навсегда?

Матушка сплетала руки в мучительном раздумье.

— Ох, не знаю, что и делать.

Я чувствовал, что настаивать жестоко, но мною руководило нечто, выходящее за пределы простого любопытства.

— Думаю, мама, ты должна позволить мне сделать с кодицилла копию.

— Хорошо, — сдалась она, вынула футляр из мягкой кожи и извлекла оттуда несколько раз сложенный лист пергамента.

Она протянула мне документ, я принялся за чтение, но, столкнувшись с особым юридическим почерком и непривычной терминологией, почти ничего не понял.

Хотя ждать предстояло еще долго, матушка заняла пост у окна, чтобы не пропустить возвращение мисс Квиллиам, а с нею, может быть, представителя Момпессонов. Я тем временем сел за стол и начал копировать кодицилл. Дата на нем относилась к временам очень далеким, но сам он, если не считать складок, так хорошо сохранился, словно был написан только-только. Копирование оказалось занятием кропотливым, поскольку вначале я ничего не понимал, а лишь рабски воспроизводил рисунок букв. Но постепенно я привык к почерку и стал разбирать написанное — если не смысл, то, по крайней мере, отдельные слова.

— Джеффри Хаффам — твой дедушка? — спросил я.

— Нет, прадедушка, — неохотно отозвалась матушка. — А твоим прадедом был Джеймс; Джон, мой отец, тебе приходится дедом.

— Можешь объяснить, почему Джеффри сделал дополнение к завещанию?

— Он хотел закрепить собственность за своими потомками, так как боялся, что сын продаст ее после его смерти. И вот он решил учредить заповедное имущество для своих наследников.

— И его наследники — мы с тобой, верно? — Она не отозвалась. — Верно, мама?