Маринка не знала, как реагировать: старуха притворялась так натурально, так достоверно, что это казалось верхом цинизма и жестокости.

– Завтра к вечеру баню истоплю, помоешься, похорошеешь, – старуха залезла в сундук, откинув его тяжелую крышку, – жаль, косы у тебя нет. Такие волосы густые, толстая коса бы получилась. Ничего, я и без этого тебя красавицей сделаю. Ненаглядный твой глаз не оторвет.

Она вытащила на свет бесформенную красно-белую рубашку с длинными рукавами, напоминавшими то ли о Пьеро, то ли о больнице для умалишенных.

– Это – подвенечное. А сейчас найдем на послезавтра наряд. Событие торжественное, в грязь лицом не ударим.

Бесформенная рубашка, надетая на Маринку, неожиданно обернулась роскошным платьем. По-настоящему роскошным, и в то же время очень скромным. Тончайший белый лен был расшит тончайшим же узором золотых и красных нитей. Круглый вырез, подол и тяжелые края длинных рукавов украшал речной жемчуг, вплетаясь в красно-золотую вышевку.

– Ручку сюда просунь, – старуха показала ей вырез на уровне запястья.

Нет, не у Пьеро были такие рукава, а у Царевны-лягушки, когда она выпускала из них белых лебедей.

– Ой, а это знак засеянного поля? – спросила Маринка, указывая на орнамент из ромбиков с точками в центре, украшающий рукав.

– Да, а ты откуда знаешь?

– Бабушка говорила.

– Правильно говорила. Сколько значков, столько и детишек тебе желается.

– Вау! Куда мне столько? – хихикнула Маринка и попыталась посмотреть на себя сзади.

– Пригодятся. Погоди, не все еще, – старуха снова нагнулась над сундуком, – вот, понева и опояска. Раньше, знаешь, в цене были девки дородные, и всякая старалась себя в лучшем свете выказать: в груди прибавить и бедра попышней изобразить.

Старуха накинула ей на бедра что-то вроде шерстяной накидки, тоже белой, и расшитой крупными красно-золотыми ромбами сверху донизу, отчего она немного напоминала шотландку. И длина ее как раз позволяла видеть богатый узор подола платья.

– А я думала, что понева – это передник... – пробормотала Маринка.

– Задник, – сердито ответила старуха, – не вертись. Траурная понева, беленая.

– Как это «траурная»? – не поняла Маринка, и ей стало не по себе.

– Красный и белый – цвета траура. Девка со своей прежней жизнью прощается. Не вертись, говорю.

Несмотря на ворчание, глаза у Авдотьи Кузьминичны были очень довольными, и, наряжая Маринку, она напоминала девочку, играющую в куклы.

Неширокий вышитый пояс тоже украшал речной жемчуг, а на его концах висели пышные нитяные кисти. Старуха опять нырнула в сундук и вытащила головной убор, украшеный красными и белыми лентами.

– Это кокошник? – поинтересовалась Маринка, прежде чем его надели ей на голову.

– Сама ты «кокошник». Кокошник замужние бабы носят, а это венец – краса девичья.

Девичья краса имела форму невысокой короны, и в ней Маринка еще сильнее стала напоминать Царевну-лягушку из мультфильма.

– Ну, теперь сапожки наденем и пойдем в зеркало на тебя любоваться. Плачею только примерю – подходит ли...

– А плачея – это что?

– Это платок шерстяной, посватанная невеста на голову надевает и никому не открывает лица до самого венчания. Вот когда она уже повенчана, плачею можно снимать и красоту свою честным людям показывать. Опять же, осень на дворе, ее на плечи можно опустить – и тепло и красиво.

Плачея напоминала поневу, из такой же тонкой белой шерсти, но с вышивкой только по краям. Под ней Маринке было душно, и она очень обрадовалась, когда старуха накинула платок ей на плечи. Мягкие сапожки из светлой замши на маленьком каблучке пришлись Маринке точно по ноге, как будто их сшили специально для нее.

– Хороша! – старуха отошла к двери и осмотрела Маринку с головы до ног, – пошли.

Никакого зеркала Маринка во дворе до этого не видела, но Авдотья Кузьминична подвела ее к берегу глубокого пруда напротив бани, и легонько дотронулась до его поверхности посохом. Гладь воды замерла, словно и вправду превратилась в зеркало, и Маринка увидела свое отражение в полный рост.

Нет, не Царевна-лягушка. Маловато будет: Царевна-лебедь из пушкинской сказки. Маринка так понравилась самой себе, что не могла оторваться. Особенно ей понравилось плавно двигать руками: длинные рукава делали эти движения необыкновенно грациозными. А ей всегда казалось, что в национальном костюме женщина похожа на квашню... А тут – настоящая царевна!

– Косы-то как не хватает, – старуха огорченно покачала головой.

Игорь никогда не увидит ее в этом платье... Если они успеют убежать. Может быть, для того, чтобы он увидел ее такой красавицей, стоит рискнуть жизнью? Или даже умереть?