Шрифт:
– Вот это точно! Быстрей бы. И на каток! Я ещё мячик теннисный с мамы выжму, до кучи, а то старый совсем того...
– Шайбой играй, по-взрослому.
– Ты совсем сдурел, Соболев? Шайбой! Скажет тоже. Поубиваем там кого-нибудь, нафиг. Во! Точно! Шайбой! А на ворота Рыжкова поставить надо будет, мамсика! А, чёрт, - не выйдет ни шиша, хитрый он...
– Умный он, не то, что некоторые.
– Это кто это некоторые, а? Это ты про себя, что ли? Конечно, про себя, - никого ж тут нету больше... Ой! Мишка, зараза! Не надо! Только не за шиворот! Всё, Соболь, кранты тебе! У-у, зараза, щас получишь, ой, мама! Спасите, милиция, убивают!
Мы с Мишкой барахтаемся в сугробе, лыжи мне здорово мешают, а то бы я ему показал! И получается так, что я, хохоча и отбиваясь от этого агрессора, крепко Мишку обнимаю, стараясь лишить его возможности двигаться. А он вдруг перестаёт пытаться напихать мне снегу за шиворот, замирает, неловко как-то смотрит мне в лицо, чуть краснеет и тихо так говорит:
– Ну, хватит, Ил, хватит, я больше не буду, давай вставай.
– Ты чего, Миш, а? Обиделся, что ли?
– Да нет, Ил-Илья, так просто...Давай помогу. Не обиделся, чего ж мне обижаться? Я, если хочешь знать, на тебя вообще обижаться никогда не буду, понял ты, самолётик? Так только, - если что, просто дам по шее разик, и хорош с тебя.
– Не надо по шее, Мишенька, - смеюсь я, а сам так доволен, что пусть хоть триста раз по шее он мне даст!
– Ну, не хочешь по шее, не буду по шее, - легко соглашается Мишка.
– В ухо тогда дам...
Что есть счастье? Что есть Дружба и что есть Любовь? Когда и Дружба и Любовь, - две части одного целого, две грани одного кристалла удивительной изумрудной мальчишеской души, - вот это и есть Счастье. Удрав в мае со школы на Урал, лёжа в нашем укромном месте, обнимаясь так, что кровь горячими и мощными толчками с трудом прорывалась по нашим жилам, мы с Мишкой познавали счастье. Дурея от запаха друг друга, почти теряя сознание от невыносимо пронзительной нежности друг к другу, мы познавали, что есть счастье. И желание, - оно такое чистое, невинное, что каждое слово кажется тут ржавым, тяжёлым и неуместным, как кованый топор. И желание, - оно такое неодолимое, ненасытное, неукротимое, что мы жалели только об одном, - что нельзя продлить это вечно, и нельзя залезть внутрь друг друга, нельзя друг в друге ощутить самого себя, как в самом себе... Счастье, - это когда я слизнул капельку крови с пальца Мишки, уколовшегося о рыболовный крючок, а он, ткнувшись мне носом в макушку, что-то шептал, горячее и неразборчивое, и шевелил мне на макушке волосы губами... То, как он победил на соревнованиях, и, найдя меня глазами в зале, смотрел мне в глаза, и губы его шептали: для тебя, для тебя... Счастье, - это когда печаль и грусть осени в серых облаках Мишкиных глаз уходят, тонут в моих поцелуях. Когда душу топит гордость оттого, что нас снова приняли за братьев. Счастье, - это когда мне уже невмоготу больше смотреть на чеканный Мишкин профиль, как на лучших античных образцах, и глаза я отвести всё равно не в силах. А он, склонившись над физикой, постукивает себя по губам карандашом... Мой Мишка. Мой навсегда... Мишка Forever...
– Ну, пока.
– А ты что, не ко мне?
– У тебя же мама спит, ей же в ночь сегодня.
– Ну, она не спит ещё, да и мы потихоньку.
– Знаю я, Ил, твоё "потихоньку". Домой я. А ты ко мне лучше приходи. Блин, Илюшка! У меня же "Комета" сломалась! Гадина, лентопротяг накрылся.
– Выкинь ты её на фиг, Мишка! Чинишь, чинишь, - а толку... Не, лучше мне отдай, я из неё чего-нибудь сделаю, придумаем с Вовкой чего-нибудь такое.
– Вы придумаете, это точно! А я, что, - без музыки сидеть буду, да?
– Музыка...
– ворчу я, тут мы с Мишкой, как на разных языках говорим. И вспомнив, тут же, хихикнув, добавляю: - "Музыка дело хорошее, особенно барабан!".
Мишка тоже ухмыляется, но тут же смотрит на меня с подозрением.
– А это ещё откуда ты выкопал, чудо?
– Это, Мишенька, не я выкопал, это знаешь, кто сказал? Суворов это сказал!
– Не ври, не говорил он такого, сам небось придумал...
– Очень надо, - врать тебе! Тоже мне... Сказал! " Наука побеждать", - знаешь? Ну вот. Мне дед читать давал. Здоровская книженция, - обалдеть! "Господа офицеры, - какой восторг!".
– Иди отсюда, давай! Пока я тебя точно в снег не уронил. Эрудит...
– Я уроню кого-нибудь, ронять расхочется! Руки, руки! Всё! Молчу. Ну, ты идёшь или нет?
– Сказано же тебе, - сам приходи.
– Ну ладно, я Корнету косточку принесу, мама борщ варила.
– Борщ, - это хорошо! Борщ тётя Наташа у тебя чёткий варит.
– Мишка, а ещё она нам пирог с вареньем испекла, с клубничным!
– Всё, Илюха! Молчи! А то я тебя сейчас съем. Беги, давай.
– Я пулей!
Я залетаю домой, гремя и поругиваясь под нос, убираю лыжи в кладовку.
– Сокровище! Обедать.
– Мам, меня Мишка ждёт. Ну, ладно, давай по быстрому, бутер какой-нибудь там...
– А борщ? Борщ ведь, Илюшка!
– Не, не, не! Мам, косточку Корнету заверни мне во что-нибудь.
– Илька, ты у Миши до вечера будешь?
– Да нет, мам. Поспать тебе дадим, потом придём.
– К половине восьмого приди, пожалуйста. И вот ещё что, Илья. Я тебя прошу, веди себя у Миши прилично.
– Мам! Ты что же думаешь, - я там на ушах хожу, что ли? Я там такой, - знаешь... Погоди, а на ушах, - это как? Это как мы с Рыжковым, да? Не, мам, я хорошо себя веду.
– Ну-ну, - произносит мама с сомнением.
– Вот косточка Корнету, не забудь. Мишиным родителям привет от меня передай.
– Тёте Кате только, дядя Лёша на работе.
Алексей Михайлович, уволившись в запас, у нас в Магнитке устроился работать. Ну и правильно, - не дома же ему сидеть! Не старый же он ещё. И вот он и устроился в Дом Обороны, в ДОСААФ, занимается там с пацанами, Мишка говорит, что здоровски там у него. Даже из мелкашки пострелять можно. Мы, правда, там ещё не были, но ничего, - и это от меня не уйдёт! Мелкашка, - это вещь! Это тебе не воздушка в тире у "Магнита", за две копейки пулька. Две копейки, деньги конечно не большие, - думаю я, запивая бутерброд чаем, - но всё-таки. Десять пулек, вот уже двадцать копеек. Вот и думай себе, - или пострелять, или в кино сходить. Да и равнять воздушку с настоящей мелкокалиберной винтовкой, - ха! Я, правда, ещё ни разу не стрелял...