Не хотелось покидать машину огневой поддержки, вылезать из-под брони даже на короткое время, но нам предстояла важная встреча.

Мы остановились на грузовой площадке рядом с одним из портовых кранов. На краю бетонного квадрата тускло светились подвешенные на столбах лампочки, их соединял кабель, протянувшийся от строительной бытовки. В темноте за площадкой был пирс, дальше — залив. Посреди площадки стоял огромный бульдозер. Молодые елки проросли сквозь трещины в бетоне — впрочем, после Припяти, где некоторые деревья ухитрились пробиться сквозь фундаменты, это не удивляло.

В конце площадки виднелась темная осветительная вышка с разбитыми прожекторами, за бытовкой стояла мачта линии электропередачи. И все — никакого блокпоста или укрепленной огневой точки, никаких военных объектов. Охрана Северова могла, конечно, заложить фугасы на въезде в порт и установить мины с дистанционным подрывом. Пространство перед портом открытое, все как на ладони, на кранах можно посадить снайперов-наблюдателей… А Бугров толком не знает, какая охрана у его босса, можно и не спрашивать.

Сняв шлемы, мы выбрались наружу. От реки порывами налетал ветер, в порту стояла тишина. Аня села под башней, Лабус до поясницы высунулся из люка, положил перед собой рюкзак и стал копаться в нем. Я похлопал себя по щекам, размял шею, взъерошил волосы. Пригнувшись, взял из отсека шлем БТС, опять выпрямился и спросил у Бугрова:

— Сколько людей в распоряжении Северова? Как его охраняют?

Офицер не успел ответить — раздалось гудение, из-за бытовки вынырнул электрокар с железной бочкой на длинных погрузочных вилах.

— Горючее, — сказал монолитовец.

Я выпрямился на башне, заглядывая над бочкой в открытую кабину. Кар подъехал ближе, и стало видно, что в нем сидят два сектанта в такой же форме, как и бойцы Бугрова. Напарник, шумно выдохнув, поднял «Миними» — рефлекс.

— Они не нападут, — сказал Бугров. — Опустите оружие.

Костя сплюнул и положил пулемет на броню, из рюкзака достал две пластинки гематогена, бросил одну мне, сорвал со второй обертку и сунул в рот. Спросил у Ани:

— Конфетку хочешь?

Она сидела впереди, спиной к нам, и не оборачивалась.

Бугров спрыгнул на бетон, повесил гранатомет за спину. Погрузчик остановился возле танка, вилы с гудением поползли вниз. Один сектант остался сидеть, второй вылез, ухватился за бочку, и, когда вилы опустились до предела, перевернул ее на бетон.

— Бугров, мы ведь тут не слишком долго пробудем? — у спросил я.

— Меньше часа. К утру надо быть на ЧАЭС.

Я повернулся к Лабусу.

— Оставайся с машиной. Когда заправишься, осмотри приборы на башне, ладно? Артиллерийский комплекс погляди, броню, катки с гусеницами. Ну и отдохни потом. Или ты на Северова хочешь поглядеть?

— Да не очень, — Костя пожал плечами. — Он не плейбой, чего мне на него глядеть.

— Давай тогда. — Вслед за Бугровым я спрыгнул на бетон.

Один монолитовец неподвижно сидел в кабине электрокара, второй стоял рядом с бочкой. Офицер махнул ему рукой, сектант повернулся — четко, как на плацу, только что каблуком о бетон не пристукнул — и зашагал в сторону пирса. Бугров пошел за ним, а я приблизился к Ане.

— Ты остаешься?

Она покачала головой, привстала, я протянул руку, но девушка спрыгнула сама. И оступилась, качнувшись, оперлась на мой локоть.

— Устала? — спросил я.

Закусив прядь волос, она мотнула головой.

— Ладно, идем. Хотя выглядишь ты плохо.

Под глазами ее лежали темные круги, лицо осунулось, черты заострились.

— Это не физическая усталость, — сказала она. — Я… я ментально устала.

Мы пошли вслед за Бугровым, она продолжала опираться на мою руку.

— Как это? — спросил я.

Девушка глядела перед собой остановившимся взглядом, и мне казалось, что она видит не разрушенный порт, огромные силуэты кранов и черную, маслянистую гладь залива за пирсами, а что-то совсем другое, открытое только ей. Положив другую руку на мое запястье, Аня заговорила отрешенным тихим голосом:

— Просто здесь очень тяжело. Чем ближе к ЧАЭС — тем тяжелее. Все очень темное, косматое. Кажется, что впереди горит много костров — сотни, может, тысячи, но в них не обычные ветки жгут, а… Не знаю, старые шины, резину, всякий мусор. Гнилье, ветошь, а еще трупы.

— Что? — удивился я.

— Трупы зверей. И, может быть, людей. От всего этого идет дым. Темно-коричневый, почти черный, он жутко пахнет. И он стелется над землей, но не очень низко, а я будто иду к этим кострам сквозь него. Подхожу все ближе, понимаешь?