Шрифт:
– Обо что это ты так?
– О головешку из костра. Неделю назад.
Нелли решительно набросила на волосы чистую простыню.
– Ерунду ты какую-то говоришь, не пойму зачем. Головешкою в таком месте надо слишком уж умудриться обжечься.
– Эка мудрость, вынула за остывший край да ткнула.
– Ты чего, сама себя обожгла? Катька?!
– Ну, сама, - Катя принялась сердито намыливать собственные локоны.
– С каких пирогов? Ты лучше сразу говори, я вить не отстану.
– Хорошее средство. Некоторые и монахи оным, я слыхала, не брезгуют на крайний случай. Ежели мысль-то воспарит в мечтаньях куда не надо, самое лучшее лекарство. Как глаза на лоб от боли полезут, мигом забудешь про зряшное.
– Вот оно что.
– Нелли простояла сколько-то времени молча, наблюдая, как кудрявые волоса подруги, намокая, делаются прямыми. Затем воротилась к окну, отдавая дань новой своей привычке - по десять раз убеждаться, что Роман никуда не делся. Быть может, в России, дома, сие потихоньку пройдет. Через улицу, в окне маленькой кофейни видно было, что мальчик продолжает лакомиться сладким вареным тестом под названьем пуддинг. Только после она вновь подошла к подруге.
– Значит не прошло у тебя… С Иеремией?
– Дитя ты малое, - Катя в свой черед укуталась в мягкое небеленое полотно.
– Страсть все одно, что сорняк - крепко в сердце врастает, цепко держит. Ничего нету под луной необоримей любовной страсти.
– Но вить ты не поддашься?
– спросила Нелли почти шепотом.
– Скорей горло себе перережу!
– жестко ответила цыганка.
– Слишком большие вещи на кону, нельзя проиграть.
– Нет, знаешь, не затем мы живы воротились от санкюлотов, чтоб ты сама себе горло резала. Дитя я иль нет, а я тебе вот что скажу, Катька. Ты сама сорняк сей поливаешь. Раньше по-другому нельзя было, иных печалей хватало, а теперь надобно с этим кончать.
– И как же мне прикажешь сие сладить?
– Катя со злостью сушила волоса, нещадно их теребя.
– Что-то я в толк не возьму.
– Не зря народ говорит - с глаз долой, из сердца вон, - ответила Нелли твердо.
– Расставаться пора.
– Выходит тогда - и с тобою тоже.
– Выходит, Катька.
– Слушай, не могу я так, - теперь цыганка взволнованно ходила по не слишком просторной горнице.
– С отцом ты только-только рассталась, а уж без Парашки теперь будешь - ровно пустой рукав. Не могу я тебя нынче бросить. Хоть до датчан провожу, а то до Питера.
– Да брось ты с глупостями, я дело говорю!
– возмутилась Нелли.
– В зеркало на себя глянь лучше, сколько тебе годов, нешто сорок?! Почернела вся. Очень мне нужно, чтоб ты на моих глазах изводилась. А я тебе еще скажу, теперь хуже будет. Санкюлоты-то они того, отвлекают от страстей чем-то не хуже горящей головешки. Нешто не так?
– Так, - вынужденно согласилась Катя.
– Ну а прочее - гиль!
– Нелли взяла подругу за обеи руки.
– Катька, надобно было мне в лихую сторонку ехать, я позвала, ты услыхала. В этом дружба, а не в том, чтоб слезы в обнимку лить. Да, тяжко мне теперь будет без Парашки да без батюшки, а в дому еще и без Филиппа втрое тяжелей. Но сие мое горе, мне его переживать. Я слажу. Все одно расстаться нам скоро, не так уж важно для меня, теперь либо через месяц. А против тебя нонче каждый день играть будет, на судне то посередь моря от любви мало мест прятаться. Я права, ты знаешь, что я права. Давай расставаться здесь.
– Даже не спросишь, могу ль я отсюда по своим-то делам добираться?
– Катя улыбнулась с тенью прежнего задора.
– А то я тебя не знаю, - рассмеялась Нелли.
– Аль вправду станешь мне голову морочить, что не найдется в большом порту такого кабачка, где б для тебя задней дверцы не отворилось?
– Найдется, - Катя сверкнула белыми зубами, хорошея на глазах.
– Подружка моя любимая, давай прощаться.
Стоя у низкого оконца, Нелли наблюдала за немудреными сборами Кати.
– Уж сама простишься с отцом-то Модестом, - Катя подошла к ней.
– А Ерёме скажешь… Нет, не говори ничего, он все и так поймет. Так и ему легче. Экие право, ребятишки смешные: куда в них только лезет?
Видно было, что на блюде перед Романом осталось только ломтя два пуддинга с вареньем, это от здоровой-то ковриги!
– Это коли сладко, - заметила Катя.
– Попробуй им репы дать либо каши - с двух ложек сыты и добавки не просят.
– Ты за ним приглядывай, касатка, за братом. Масть у него непростая.
– В каком сие смысле?
– спросила Нелли без особого интереса. Вовсе ей не хотелось о том слушать.
– Кёровый король будет по всем приметам, как вырастет. Только гадать на него как на кёрового - пустое дело! Ничего не узнаешь, с толку собъешься. Потому как никакой он взаправду не кёровый. Пиковый он.
– Будет у меня время о нем подумать, Катька. Не тревожься за меня.
– Ну, спаси Господь.
– Катя крепко обняла подругу.
– Прощай навек, касатка, в детях повстречаемся!
ГЛАВА XLIII
Катя, закинув на спину небольшой узелок, исчезла в дверях. Через мгновенье юбка ее, покуда еще вовсе не цыганская, темной бретонской домотканины, колыхнулась над тротуаром. Вот уж свернула она в проулок за зеленной лавкою.