– Болтун несчастный! На все-то у него готовый ответ. А на деле это лишь прикрытие, чтобы ни с кем не говорить по душам. Даже с теми, кто тебя любит.

– Может, это просто чувство юмора, – сказал я, – которого, как я убеждаюсь, у тебя никогда не было.

Она медленно покачала головой:

– Ты всех держишь на расстоянии. Ты не умеешь доверять.

– Дурная наследственность, – объяснил я. – Но сдержанность не исключает привязанности.

Джулия занесла было нож, но удержала руку.

– Ты хочешь сказать, что по-прежнему меня любишь?

– Я и не переставал тебя любить. Просто ты меня напугала. Ты хотела больше, чем я мог в то время дать.

– Ты лжешь, – отчеканила она, – потому что твоя жизнь в моих руках.

– Могу придумать и худшие причины для вранья. Увы, однако я говорю правду.

Справа послышался другой знакомый голос:

– Мне рано об этом говорить, но я ей завидую.

Я повернул голову и увидел, что и другая женщина теперь смотрит на меня. Это была Корал; ее правый глаз скрывала черная повязка, в руке она тоже держала нож. Тут я увидел, что у нее в левой руке, и быстро перевел взгляд на Джулию. Да, у обеих в руках были не только ножи, но и вилки.

– Et tu, [16] – произнес я.

– Я же говорила, что не понимаю по-английски, – отвечала Корал.

– Эту съем я, – отозвалась Джулия, поднимая вилку. – Кто сказал, что у меня нет чувства юмора?

Они начали плеваться друг в друга, но некоторые плевки не преодолевали всей дистанции.

Люк, наверное, сумел бы вывернуться, немедленно предложив обеим руку и сердце. Я, однако, не чувствовал в себе таких способностей, потому и пытаться не стал.

– Вы – манифестация моего страха женитьбы, – сказал я. – Навязчивый бред. Сон наяву…

Джулия опустилась на одно колено и вонзила нож в мою левую ляжку.

Я заорал, но осекся, когда Корал воткнула вилку мне в правое плечо.

– Это смешно! – вопил я. Ножи и вилки мелькали, я корчился от боли.

Женщина в правой дальней вершине развернулась медленно, величаво. Она была до глаз закутана в бурый плащ с желтой опушкой.

– Прекратите, бабьё! – приказала она и распахнула плащ, став похожей на бабочку-траурницу. Конечно, это была Дара, моя мать.

Джулия и Корал уже поднесли вилки ко рту и жевали. У Джулии на губе алела капелька крови.

Плащ развевался, словно живой, словно он растет у матери из пальцев. Его полы совершенно спрятали от меня Корал и Джулию, накрыли их, отбросили назад, и вскоре обе женщины превратились в столбики, которые все уменьшались и уменьшались, так что, когда плащ свободно повис, их в углах звезды уже не было.

Тут слева послышались аплодисменты и хриплый смех.

– Отлично сработано, – донесся до боли знакомый голос, – но ты всегда любила его больше всех.

– Просто больше, – поправила она.

– И у бедняги Деспила вообще нет шансов? – спросил Юрт.

– Ты несправедлив, – отвечала она.

– Ты всегда любила чокнутого амберского принца больше нашего достойного отца. Потому и Мерлина баловала больше нас, разве нет?

– Ты сам знаешь, что не прав, Юрт.

Он снова рассмеялся:

– Мы все вызвали его, потому что хотели видеть, каждый по своей причине. Но в конечном счете все наши желания сводятся к одному, ведь правда?

Я услышал вой и повернул голову в ту самую минуту, когда лицо его по-волчьи удлинилось, блеснули клыки, и Юрт, рухнув на четвереньки, впился в мое плечо, торопясь урвать кусок окровавленной плоти.

– Прекрати! – закричала Дара. – Звереныш!

Он поднял морду и захохотал безумным смехом койота.

Черный сапог пнул его в плечо, отбросил к еще стоящей стене, которая сразу рухнула. Юрт успел коротко взвизгнуть, и тут же его накрыло грудой камней.

– Ну, ну, ну, – услышал я голос Дары и, переведя взгляд, увидел в ее руках вилку и нож. – Что такой скот делает в таком милом месте?

– Вероятно, сдерживает последних хищников, – отвечал голос, поведавший мне когда-то очень долгую историю с множеством версий автомобильной катастрофы и генеалогических сплетен.

Дара метнулась ко мне, но он наклонился, схватил меня под мышки и рванул на себя. Длинный черный плащ взметнулся, словно у матадора, накрыв Дару, вогнав ее в землю, как она сама вогнала Корал и Джулию. Сильные руки поставили меня стоймя и встряхнули плащ. Покуда они застегивали ворот серебряной розой, я выискивал клыки или хотя бы вилку с ножом.