Когда Бинз и Тост, вбежав на палубу, обнюхали ее висящую как плеть левую руку, Ливи проснулась – она подняла голову и моргнула.

Крис положил газеты на палубу рядом с ней со словами:

– Ничего нового, Ливи.

Он пошел вниз за собачьими мисками, а она принялась читать.

Начиная с утра субботы она заставляла его покупать для нее все газеты. Она прочитывала их все, но не позволяла выбрасывать. А после визита полиции только попросила перенести их в ее комнату и сложить рядом с узкой кроватью. Последние несколько ночей, ворочаясь в ожидании сна, Крис смотрел на полосу света, отбрасываемую ее лампой на открытую дверь его комнаты и слушал, как Ливи тихонько переворачивает страницы газет, перечитывая их снова и снова. Он знал, что она читает. Только не знал, почему.

Она держала язык за зубами дольше, чем он мог предположить. Ливи всегда была человеком, который сначала выпалит все, что ей взбредет в голову, а потом пожалеет о сказанном. Поэтому поначалу он принял ее скрытность всего лишь за странную задумчивость – дескать, размышляет об обстоятельствах смерти Кеннета Флеминга, событии, затронувшем их всех. Но в конце концов она рассказала ему все, потому что у нее не было выбора. Он был в Кенсингтоне в воскресенье днем. Видел и слышал. Ему оставалось только мягко настаивать, чтобы она разделила с ним бремя правды. Когда же она это сделала, он увидел, насколько изменится теперь его собственная жизнь. Что и было, как это понял он, главной причиной, по которой поначалу она не хотела ему ничего говорить. Потому что знала: если она ему расскажет, он станет убеждать ее нарушить молчание. И тогда, и это знали они оба, они окажутся связанными до самой ее смерти. Никто из них не упоминал это последствие ее признания. Обсуждать очевидное не было нужды.

Закончив трапезу, Бинз и Тост легли у ног Ливи. Она склонилась над газетой. Крис уже прочел статью на первой полосе и знал, что Ливи заметила ключевые слова: «главный подозреваемый в убийстве», «будет выдвинуто обвинение», «неблагополучный подросток, неоднократно совершавший правонарушения». Ливи уронила руку на самую большую из напечатанных фотографий, на которой мальчик, грязный, словно пугало, лежал на руках своей матери, по пояс в воде, а над ними склонился мокрый детектив– инспектор из Скотленд-Ярда. Рука Ливи комкала фотографию. Было ли это действие намеренным или так просто дергались мышцы ее руки, сказать он не мог.

Он подошел к Ливи, прижал ее голову к своему бедру.

– Это же не означает, что они на самом деле выдвинут обвинение, – сказала она. – Ведь правда, Крис?

– Ливи. – В его тоне прозвучало мягкое предостережение: лги, если тебе так нужно, но только не себе.

– Они не выдвинут обвинение. – Рука Ливи стиснула фотографию в комок. – А если даже и выдвинут, что такого? Ему ведь только исполнилось шестнадцать. Как поступают с подростками, которые нарушают закон в шестнадцать лет?

– Дело ведь не в этом.

–Их посылают в исправительные учреждения. Заставляют ходить в школу, обучают профессии. В газете говорится, что он не ходил на занятия, так что если кто-то заставит его учиться, а у него не будет выхода, потому что больше нечем будет заняться, когда он туда попадет…

Крис даже не стал спорить. Дурой Ливи не была. Через минуту она поймет, что строит свои предположения на песке, поймет, даже если не захочет в этом признаваться.

Она отпустила газету. Правую руку прижала к животу, словно внутри у нее что-то болело, а левой обвила ногу Криса и прильнула к нему. Он погладил ее по щеке большим пальцем.

– Он признался, – проговорила она. – Крис, он же признался. Он там был. В газете пишут, что он там был. Что у полиции есть доказательства. Если он там был и признался, тогда, должно быть, он это и сделал. Неужели ты не понимаешь? Или может, это я неправильно все поняла?

– Не думаю, – ответил Крис.

– Тогда почему? – Она крепче обхватила его ногу на втором слове. – Почему полиция его арестовала? Почему он признался? Почему продолжает твердить, что убил своего отца? В этом нет смысла. Должно быть, он знает, что в чем-то виновен. Вот так. Так должно быть. Он в чем-то виновен. Просто он не говорит, в чем. Тебе не кажется, что ситуация именно такова?

– Мне кажется, что он потерял своего отца, Ливи. Потерял его внезапно, совершенно неожиданно. Ты не думаешь, что это могло так сказаться на нем? Каково это – сегодня твой отец жив, а потом вдруг умер, а у тебя даже не было возможности с ним попрощаться?

Она отпустила его ногу.

– Это нечестно, – прошептала она. Но он продолжал:

– Как ты тогда себя повела, Ливи? Трахала какого-то парня, которого сняла в баре, да? Он предложил тебе пятерку, если ты дашь ему по полной программе, а ты в тот вечер была пьяна и чувствовала себя настолько хреново, что тебе было наплевать, что с тобой будет дальше. Потому что твой отец умер, а тебе даже не позволили прийти на его похороны. Так это было? И с этого все и пошло? Разве это не было безумием, в которое ты впала из-за твоего отца? Даже если ты не хочешь это признать?

– Это другое дело.

– Боль одна и та же. Вопрос в том, как ты с ней справляешься.

– То, что он говорит, он говорит не для того, чтобы справиться с болью.

– Ты этого не знаешь. И даже если бы знала, это не имеет значения.

Она высвободила голову из-под его ладони, разгладила газету и принялась ее сворачивать. Положила к другим, купленным этим утром, но оставленным без внимания. Она подняла голову и устремила взгляд на остров Браунинга, приняв ту же позу, в которой Крис нашел ее, когда привел с пробежки собак.