Хорошо же, подумала я. Я подарю тебе эту ничтожную победу. Хочешь моего унижения? Я унижусь. Я буду само унижение.

– Я приехала поговорить с тобой, мама, – сказала я.

– В три утра?

– Я не знала, что это произойдет в три.

– Ты сказала, что написала письмо.

Я взглянула на исписанные листки. Ручкой я писать уже не могла, а карандашей в столе не нашлось. Получились какие-то каракули ребенка дошкольного возраста. Я скомкала листки.

– Мне нужно с тобой поговорить, – повторила я. – Наверно, я все испортила. Извини за позднее время. Если ты хочешь, чтобы я приехала завтра, я попрошу Криса…

– Нет, – прервала она. Видимо, я унижалась достаточно долго, чтобы удовлетворить ее самолюбие. – Я только переоденусь и приготовлю чай.

Мать быстро поднялась наверх, и прошло больше пяти минут, прежде чем она спустилась назад.

Она миновала дверь в малую гостиную, не глянув внутрь, на меня. Спустилась на кухню. Протянулись еще десять минут. Она собиралась потомить меня и насладиться этим. Мне хотелось поквитаться, но как это сделать, я толком не знала.

Я добралась до прежнего диванчика, и, делая рискованный поворот, чтобы сесть, подняла глаза. Мать стояла в дверях с чайным подносом. Мы смотрели друг на друга через пространство комнаты.

– Давно не виделись, – заметила я.

– Десять лет, две недели, четыре дня, – сказала она.

Моргнув, я отвернулась к стене, на которой все так же висела мешанина из японских гравюр, небольших портретов умерших Уайтлоу и малых фламандцев. Пока я таращилась на них, мать вошла и поставила поднос на стол перед диванчиком.

– Как всегда? – спросила она. – Молоко и два кусочка?

Будь ты проклята, подумала я, проклята, проклята. Я кивнула и снова устремила взгляд на малого фламандца.

– У меня болезнь, которая называется БАС, – сказала я.

За спиной я услышала мирный и такой знакомый звук – плеск чая, льющегося в фарфоровую чашку. Услышала звяканье чашки о блюдце. Потом почувствовала, что мать приблизилась. Ее рука легка на ходунки.

– Сядь, – сказала она. – Вот твой чай. Помочь тебе? – От нее пахло алкоголем, и я сообразила, что мать подкрепилась перед нашим разговором, пока переодевалась и готовила чай. Меня это успокоило.

Она снова спросила: – Тебе нужна помощь, Оливия?

Я покачала головой, мать отодвинула ходунки, когда я села. Она подала чашку, поставив блюдце мне на колени, придерживала его, пока я более-менее уверенно не взяла чашку.

Мать переоделась в темно-синий домашний халат и теперь больше походила на ту женщину, которую я некогда знала.

– БАС, – проговорила она.

– Уже почти год.

– Тебе трудно ходить?

– Сейчас.

– Сейчас?

– Сейчас это касается ходьбы,

– А потом?

– Стивен Хокинг.

Она поднесла свою чашку к губам, поверх ее края встретилась со мной глазами. Не сделав ни глотка, медленно поставила чашку на блюдце, потом на стол. Она села на уголок честерфилдского дивана, под прямым углом ко мне, наши колени разделяло пространство менее шести дюймов.

Мне захотелось услышать от нее какие-то слова. Но в ответ она лишь прижала пальцы к правому виску и стала массировать его.

Я собиралась сказать, что приеду в другой раз, но вместо этого произнесла:

– В основном, от двух до пяти лет. Семь, если повезет.

Она опустила руку.

– Но Стивен Хокинг…

– Это исключение. И это не важно, потому что я все равно не хочу так жить.

– Ты еще не можешь этого знать.

– Поверь, могу.

– Болезнь совершенно меняет отношение к жизни.

–Нет.

Я рассказала ей, как все началось, как споткнулась и упала на улице. Поведала про обследования и анализы. О бесполезной программе физических упражнений и визитах к разным знахарям. В заключение я рассказала о том, как прогрессирует болезнь.

– Она уже перекинулась на руки, – закончила я. – Пальцы у меня слабеют. Если ты посмотришь на письмо, которое я пыталась тебе написать…

– Черт бы тебя побрал, – сказала она, хотя в ее словах полностью отсутствовала страсть. – Черт бы тебя побрал, Оливия.

Настало время для лекции, но я выдержу, подумала я. Это всего лишь слова. Ей нужно высказать их, а как только она это сделает, мы сможем перейти от взаимных упреков по поводу прошлого к планам на будущее. Чтобы как можно скорее покончить с лекцией, я сделала первый шаг.

– Я натворила глупостей, мама… Оказалась не такой умной, как думала. Я ошибалась и очень сожалею.

Мяч был у нее, и я покорно ждала, когда она сделает бросок.

– Как и я, Оливия, – сказала она. – Сожалею. Больше ничего не последовало. До этого я на нее не смотрела, а лишь теребила нитку, выбившуюся из шва джинсов. Я подняла взгляд. Глаза матери затуманились, но были это слезы, усталость или усилие отогнать мигрень, я не поняла. Она как будто старела на моих глазах. Какой бы она ни показалась мне в дверях гостиной полчаса назад, сейчас она выглядела на свой возраст.