Шрифт:
Совершенно неожиданно я задала ей вопрос:
– Почему ты послала мне ту телеграмму?
– Чтобы причинить тебе боль.
– Мы ведь могли помочь друг другу.
– Не тогда, Оливия.
– Я тебя ненавидела.
– Я винила тебя.
– И по-прежиему винишь? Она покачала головой.
– А ты?
Я подумала.
– Не знаю.
Она коротко улыбнулась.
– Похоже, ты стала откровенной.
– Приближение смерти способствует.
– Ты не должна говорить…
– Откровенность обязывает. – Я попыталась поставить чашку на стол, она забренчала о блюдце, как сухие кости. Мать взяла у меня чашку, прикрыла ладонью мой правый кулак.
– Ты другая, – сказала я. – Не такая, как я ожидала.
– Это все любовь.
Она произнесла это без тени смущения. В ее словах не было ни гордости, ни попытки защититься. Она просто констатировала факт.
– Где он? – спросила я.
Она недоуменно нахмурилась.
– Кеннет, – пояснила я. – Где он?
– Кен? В Греции. Я только что проводила его в Грецию. – Она, видимо, сообразила, как странно это прозвучало почти в половине четвертого утра, потому что, сев поудобнее, добавила: – Вылет задержали.
– Ты приехала из аэропорта?
–Да.
– Ты много для него сделала, мама.
– Я? Нет. В основном он всего добился сам. Он не боится работать и ставить цели. Просто я была рядом, чтобы узнать об этих целях и побудить его работать.
– И все равно…
На ее губах все еще играла улыбка обожания, словно мать и не слышала меня.
– Кен всегда создавал свой собственный мир, Оливия. Брал пыль и воду и превращал в мрамор. Мне кажется, он тебе понравится. Вы с ним одного возраста, ты и Кен.
– Я ненавидела его. – Потом поправилась. – Я его ревновала.
–Он прекрасный человек, Оливия. Действительно, прекрасный. Как он заботился обо мне просто по доброте душевной… – Она приподняла руку с подлокотника. – Что я могу сделать, чтобы украсить твою жизнь, всегда спрашивал он. Как вознаградить тебя за то, что ты для меня сделала? Приготовить ужин? Обсудить новости? Поделиться с тобой самым сокровенным? Вылечить мигрень? Сделать тебя частью моей жизни? Заставить тебя мною гордиться?
– А я ничего подобного для тебя не сделала.
– Неважно. Потому что теперь все изменилось. Жизнь изменилась. Я никогда не думала, что жизнь может настолько измениться. Но это происходит, если ты открыта для этого, дорогая.
Дорогая. Куда мы движемся? Я слепо последовала этим курсом,
– Я живу на барже. Она похожа… Мне понадобится инвалидное кресло, но баржа слишком… я пыталась… Доктор Олдерсон говорит, что есть приюты, специальные дома…
– И есть просто дома, – сказала мать. – Как этот, ведь он и твой дом.
– Ты же не можешь на самом деле хотеть…
– Я хочу, – сказала она.
Вот так все закончилось. Она встала и сказала, что нам нужно поесть. Помогла мне перейти в столовую, усадила за стол, а сама пошла на кухню. Через четверть часа она вернулась с яйцами и тостами. Она принесла клубничный джем и свежий чай. И села не напротив, в рядом со мной. И хотя именно она предложила поесть, сама она практически ничего не съела.
– Это будет ужасно, мама. Это… Я… БАС… Она накрыла мою руку ладонью.
– Мы поговорим об этом завтра, – сказала она. – И послезавтра. И на следующий день тоже. У меня сжалось горло. Я положила вилку.
– Ты дома, – сказала мать. И я поняла, что она говорит искренне.
Глава 25
Линли нашел Хелен на заднем дворе своего городского дома, в саду. Она ходила среди розовых кустов с секатором. Однако срезала она не розы и не бутоны, а уже отцветшие и увядшие цветы, оставляя их лежать на земле.
Он наблюдал за ней из окна столовой. Темнело, и уходивший свет окутывал Хелен мягким сиянием. Он лег на ее волосы бликами цвета бренди, кожа Хелен мерцала, как тронутая золотом слоновая кость. Оделась Хелен в ожидании длительной хорошей погоды: абрикосовый блузон и такие же леггинсы, на ногах босоножки на тонкой подошве.
Глядя, как она переходит от куста к кусту, он вспомнил ее вопрос о любви. Как это объяснить? Не только ей – причем, убедительно, – но и себе.
Если бы он делал рациональный выбор, то, вероятно, остановился бы не на Хелен Клайд. С ее возмутительным равнодушием к тысячелетней истории, которая их окружала, с ее способностью беззаботно наслаждаться лишь тем, что здесь и сейчас предлагает жизнь, с ее показной беспечностью. Если они поженятся, у них столько же шансов продержаться более года, как у свечи на ветру. И все равно он желал ее.