— Пш… Гуськом… По-индейски…

Сделав два заклинательных круга, «индейцы» подкрались к Амоськиной парте. Вдруг увидели: идет Амосов.

— Только троньте, только троньте! — закричал он. — Сейчас же инспектору доложу.

Самоха с Корягой переглянулись.

— Брось, не надо, — сказал Самоха. — Ну его…

Корягин грустно положил пряник на место. Амосов взял его и начал есть.

Вошел Лобанов. Увидел, сморщил крысиную мордочку, протянул руку:

— Дай кусочек.

— У меня больше нет.

Лобанов жалобно:

— Да оставь хоть чуточку.

— Нету, — повторил Амосов, — видишь, уже надкусил. Попросил бы раньше.

Самоха с Корягиным переглянулись:

— Харла-барла.

— Дзум-харбазум, — ответил Самоха и плюнул. — Ну и Коля…

— Амосик…

— Собачий носик. Пойдем, Коряга.

А тут звонок. Опять древнегреческий. Антропос — человек… Мимон, анопсин… Ну и язык, чтоб ему!

И на греческом снова всю радость точно острым ножом соскребло.

— Знать не знаю, — орал на Самохина Швабра. — Двадцать раз уже слышал, что вы два месяца проболели. Никаких отговорок. Снова вам ставлю двоечку. С хвостиком-с.

— Да позвольте, — вышел из себя Самохин, — дайте же время догнать.

— С хвостиком-с, — не унимался Швабра. И вдруг обратился к Амосову:

— Так, Коля? Так?

Амосов радостно улыбнулся.

«Ну и мимоза», — брезгливо подумал о нем Самохин. Сел, надулся и не стал больше слушать ни объяснения учителя, ни ответы учеников.

Снова всплыла, накипела обида.

После звонка подошел к Лобанову и сказал:

— Мишка, приходи к нам, давай заниматься вместе. Поможешь, а то отстал я за эти два месяца. Придешь?

— Нужен ты мне, — прищурил крысиные глазки Лобанов. — Учитель я, что ли? Найми репетитора.

Самоха посмотрел на него и отошел молча. В коридоре наткнулся на Нифонтова. Спросил:

— Слушай, ты, верста, поможешь мне с греческим, а?

— Иди к лешему. Самого от зубрежки тошнит, а тут еще с тобой возиться.

К Корягину и Медведеву Самохин не обратился. Те сами, учились на двойки. Амосова не попросил: не любил Амосова.

Пришел домой. Отец был трезвый. Самохин к нему:

— Как же быть, папа?

— Лодыря гоняешь, — недослушав, сказал отец. — Я из кожи лезу, по ночам спину гну, стараюсь лишнюю копеечку заработать, а ты двойки хватаешь. За тебя, дурака, деньги в гимназию платят.

А через несколько дней, после новой двойки, поставленной Шваброй, Самоха случайно подслушал разговор Нифонтова с Лобановым.

Нифонтов стоял за вешалкой в раздевалке и говорил:

— Швабра к Самохе придирается. Замечаешь?

— Замечаю. А за что, не знаешь?

— Не любит.

— Интересно, что будет дальше, — хихикнул Лобанов и показал острый зуб. — Швабра режет, а Самоха злится. Прямо война…

— Смешно наблюдать за ними, — оттягивая вниз штаны, ответил высокий Нифонтов.

Лобанов скосил на него глаза.

— Растешь ты, — сказал он с завистью. — Тебе бы брюки резиновые, что ли, а то, гляди, — лодыжки уже наружу. Ох, и верзила ты!

— Ладно, — огрызнулся Нифонтов, — не о том речь. Стравить бы их — Самоху со Шваброй. Была бы потеха. А?

«Вот, — думал Самохин, — им цирк, а мне… Просил помочь, а они… Еще товарищи называются…»

Грустно стало Самохе. Вышел тихо из раздевалки, пошел в класс, сел за парту, молчит… «Никто поддержать не хочет… Товарищам все равно, отцу все равно… Все равнодушны».

— Эх!..

Взял греческий синтаксис да с размаху об стенку им хлоп!

— Вот же вам, проклятые!

Коряга вскочил, глаза выпятил:

— Что это ты? Одурел?

— Не твое дело!

Коряга мягче:

— Самохушка, что с тобой?

— Ничего… Не лезь…

Коряга к Медведеву. Отвел его в сторону, рассказал:

— С Самохиным такое творится… Греческим… об стенку… как ахнет! Честное слово. Аж страницы посыпались.

— Да ну?

Подошли вместе. Стоят, молча смотрят на друга.

— Что это ты, Самошка?

— А то! — вскочил тот. — Эх, вот увидите, вот увидите, что сроду больше учиться не буду. Плевал на всех… На Швабру, на Лобановых, на Нифонтовых, на Амосек… На вас. Ненавижу всех!

— А нас-то за что? — обиделся Корягин. — Мы-то причем?

— Тебя и Медведя — нет, — смягчился Самоха. — Вы что… Вы ничего… Убью Швабру!.. Вот увидите.

— Убить бы не мешало, — сочувственно сжал кулаки Корягин, — только его, змею гремучую, не убьешь. Живуч больно.

— Тебе все смешки, — хмурясь, сказал Самоха, — а мне — во! — провел он пальцем по горлу. — Режет он меня без ножа. Не взлюбил. Вчера на улице остановил, спрашивает: «Почему-с у вас шинель-с такая старая-с?» А где я ему новую возьму? Не буду я больше уроки учить, вот и все. Пусть что хочет, то и делает. Ему выучишь, а он…