— И что? — насторожился Амосов.

— И побежит от тебя. Ты — за ним. Он — от тебя. Ты — за ним, он — от тебя. Наконец ты его догонишь. Только догонишь, а он опять тебя, — бац! После этого тебе, Коля, дадут ленту через плечо, и будешь ты самый… разгенерал. А умрешь ты, Коля, от обжорства, от миндальных пряников. Вот и все.

— Дурак ты, — сказал Амосов. — Ничего не мог умней: придумать.

И пошел, надувшись. Самоха вслед:

— Эй, а копейку?

— Не дам. Нарочно не дам. Мне не жалко, а не дам, потому что нахал ты, — ответил Амосов. — Вот, гляди…

С этими словами он подошел к окну, влез на подоконник, открыл форточку и, показав всем копейку, выбросил ее на улицу.

— Ошалел? — удивился кто-то.

— Судьба не понравилась, — покачал головой Медведев. — Конечно, обидно: генерал — а тебя бац да бац.

— А что, — вдруг серьезно сказал Корягин, — недавно в одного губернатора стреляли, а уж на что, кажется, генерал важный. Революционерка одна. Как бахнула! Только плохо прицелилась. Не убила…

— А слыхали? — спросил кто-то. — В городе обыски были…

— Кого же искали?

— Не знаю. Говорят, кого-то из рабочих арестовали.

— За что?

— За что арестовывают, разве не знаешь?

— Политических?

— Ну, конечно…

— Так им и надо, — спрыгнул с парты Бух. Обтирая накрахмаленным платком ботинки, он продолжал с видом знатока: — Они против царя идут. Разве можно против царя?

— Ну, ясно. Особенно тебе без царя будет скучно, — заметил Корягин.

— Мне?

— А то кому же? Думаешь, я не знаю, кто твой папочка? Полиция — она всегда против рабочих.

— А ты за кого?

— Отстань. Чего привязался? — огрызнулся Корягин и, подмигнув Самохину, сказал: — Пошли, Ванька. Брось гадание. Надоело. Пойдем, расскажу что-то.

Компания расстроилась.

Бух пошел искать Амосова. За Бухом — Нифонтов.

Коряга, Самоха и Медведев пошли секретничать в раздевалку.

Лобанов остался в классе. Не знал, за кем пойти. Сморщил острую мордочку и, как мышонок, понюхал воздух…

— Будили?

— Уже два раза. Не встают, — отвечает горничная.

— Ах, боже мой, боже мой! — волнуется Колина мама. — Каждый день одно и то же.

И она спешит в спальню:

— Коля! Коля! Что ж ты не встаешь? Опоздаешь… Вставай, мальчик.

— Мм… — мычит Коля. — Отстаньте вы от меня, ради бога.

— Варя, где его брюки? Подайте ему брюки.

— Да я уже подавала, а они брыкаются.

— Ха-ха-ха! — гогочет из-под одеяла Коля. — Кто это «они»! Брюки брыкаются? Смотри — опять сапоги плохо вычистила. Ручки свои жалеешь.

— Да уж одевайтесь, барчук, что вы в самом деле… В класс опоздаете.

— Не твое дело… Давай умываться… Опять вода холодная. Сто раз одно и то же тебе говорить…

— Коля, чай остынет.

— Сейчас. Не мешайте…

Плотно позавтракав, Коля надевает шинель, блестящие калоши, фуражку с новеньким гербом и идет в гимназию.

Как- то, шагах в сорока от гимназии, Коля увидел Швабру. Отделился от товарищей и пошел один. Натянув потуже перчатку, взялся за лакированный козырек, высоко приподнял напружиненную фуражку и сказал вкрадчиво:

— Доброе утро, Афиноген Егорович!

А подойдя ближе, еще раз:

— Доброе утро!

Швабра любезно приложил к козырьку два пальца и молча кивнул головой.

Подошел Самохин с приятелями. Копируя Колю, Самоха еще выше поднял фуражку и еще вкрадчивей произнес:

— Уброе дотро.

— Что? — не расслышал Швабра.

— Уброе дотро, — еще раз повторил Самохин и важно прошел в ворота. За ним, спеша и толкая друг друга, Медведев, Коряга и остальные.

Ввалились гурьбой в раздевалку и дали волю себе — хохочут:

— Ну и Самоха! Ну и выдумал! Ха-ха-ха!

С шумом, топотом двинулись в класс.

Амосов и еще несколько гимназистов сидели уже, склонившись над книгой. Заткнув пальцами уши, Амосов в сотый раз долбил давно уже выученное наизусть.

Корягин подошел к доске и стал рисовать. Нарисовал смешную картинку: огромную кафедру, а перед ней на коленях малюсенького гимназиста. Гимназист выпятил на аршин губы и почтительно целовал край кафедры. Внизу подпись: «Верноподданный Коля».