И сразу ему захотелось домой.

— Ну? — неожиданно вырос хозяин. — Готово?

— Готово…

— Во-первых, вымытую посуду надо ставить горлышком вниз, а во-вторых…

Подняв пузырек к глазам, Карл Францевич снова тщательно осмотрел его и опять возвратил Самохину.

— А во-вторых, — буркнул он, — грязно. Мой еще. Мой, пока будет чистым.

И опять оставил Самохина одного.

«Что за история?» — подумал Самоха и пожал плечами.

Долго вертел он пузырек в руках, приставляя его то к одному, то к другому глазу, и никак не мог понять, почему Карлу Францевичу он кажется грязным.

«Языком его вылизывать, что ли? — подумал Самоха. — А может, это он нарочно испытывает меня?»

И он снова наполнил пузырек водой, снова мыл его, полоскал и наконец, потеряв терпение, с размаху поставил на стол, но не рассчитал удара, и — дзынь! — пузырек лопнул.

— Так… Молодец… — сказал сам себе Самоха и осторожно посмотрел на дверь. Потом быстрым движением он схватил с полки другой, точно такой же пузыречек, тщательно вымыл его, поставил на стол, а разбитый засунул куда-то в угол.

— Ну? — вошел Карл Францевич.

— Готово, — сказал Самоха.

— Так, так, теперь хорошо.

И Карл Францевич дал Самохину новую работу: вымыть пятьдесят баночек и вычистить ступки.

Потом Самоха бегал в подвал за содой и зеленым мылом, тер самоварной мазью медные чашки весов, снова мыл грязные ступки, причем молоденький фармацевт, тот, что с большими растопыренными ушами и тонким, как клювик, носиком, сказал ему:

— Попроворней ты там, растяпа!

Услышав такое обидное обращение, Самоха вспыхнул, но промолчал. А когда лопоухий вдруг крикнул: «Эй, мальчик, ступку мне! Живо!» — он обозлился и ответил грубо:

— Сами возьмете, не великий барин.

— Как? Как? Как? — возмутился фармацевт, и растопыренные его уши стали красными.

— А какой я вам «мальчик»? — в свою очередь спросил Самоха. — Это в парикмахерской мальчик. Меня зовут Ваня.

— Я тебе покажу Ваню. Ишь! Подай мне сейчас же ступку!

Самоха повернулся и молча ушел в ступкомойку.

Прождав минут пять, лопоухий вбежал к нему. От гнева лицо его покрылось пятнами.

— Ступку! — ударил он кулаком по столу, и стоявшие на столе весы закачали чашками.

— Берите сами, — уже не скрывая злобы, ответил Самоха и, на всякий случай, стал так, чтобы их разделял стол.

— Ступку! Мерзавец! — окончательно багровея, заревел лопоухий и, видя, что Самоха даже не думает двигаться с места, шагнул к нему.

Тогда Самохин пустился вокруг стола.

— А! — закричал лопоухий. — Ты так?

И, схвативши тяжелый пестик, он запустил им в Самохина.

Самоха вскрикнул и упал.

— Что? — закричал лопоухий. — Будешь слушаться?

Самоха молчал. От острой боли и от обиды он не мог произнести слова.

Неожиданно вошел Карл Францевич.

— Кто здесь шумит? — спросил он строго. — Что случилось?

— Да вот, — сказал лопоухий, указывая на Самоху, — не слушается и дерзит.

Сказал и улизнул за дверь.

Карл Францевич посмотрел на Самохина:

— Первый день, а уже баловство. Мне такие служащие не нужны…

Превозмогая боль, Самоха осторожно поднялся на ноги.

— Что ты тут делал? — спросил Карл Францевич.

По давно укоренившейся, еще гимназической, привычке Самоха не хотел ябедничать. Еле разгибая спину, он ответил тихо:

— Так… Ничего… Я поскользнулся и чуть не разбил самую большую ступку, а этот (Самоха не знал, как зовут лопоухого)… рассердился и стал бранить.

— Что? — испуганно спросил Карл Францевич. — Самую большую ступку? А ты знаешь, сколько она, эта ступка, стоит? Она деньги стоит. Денежки. Первый день и уже… Этак ты через неделю всю аптеку побьешь. Косолапый!

Самоха молчал, а Карл Францевич стал внимательно обводить глазами комнату.

— Ты помни, — сказал он, волнуясь, — ничего не бери без спросу.

— Да я и не беру.

— То-то. И коробочка и пузыречек — все это денежки, денежки стоит. А ну-ка, — подошел Карл Францевич к Самохину, — выверни карманы.

Самоха опешил.

— Карманы? — переспросил он. — Зачем карманы?

— Ага, покраснел? Вот видишь, что значит чужое брать. Ах, какой же ты, братец мой…

— Я? Да я не брал.

— Выворачивай, выворачивай, милый мой; выворачивай!

Самоха пожал плечами и сердито вывернул оба кармана.

— А за пазухой? — спросил Карл Францевич и, не ожидая ответа, ощупал Самоху пухлыми пальцами-коротышками.