— Я и мама. Говорите смело. Что за таинственность?

— Вот, — вытащил Володька из кармана записку. — От Лихова.

— От Лихова? — насторожился Лебедев и быстро разорвал конверт. Прочитал и взволнованно заходил по комнате. Вдруг, подойдя к дверям, крикнул: — Мама, я ухожу.

Вошла мать.

Волнуясь, Лебедев стал поспешно надевать шинель и сказал:

— Часа через два вернусь…

На улице он спросил Володьку:

— Пойдем вместе?

— Нет, — сказал тот, — я домой. Я больше не нужен.

Лебедев подал ему руку.

— Ты извини, — сказал он, — я тебя даже и не спросил, как ты живешь, что делаешь!

— На литейном. Учеником, — коротко ответил Володька.

— Доволен?

— Как сказать… Доволен, конечно, но вот жалко все-таки, что не удалось учиться дальше. Да и с завода, того и гляди, уволят.

— Почему?

— Разве вы не знаете, что мой отец…

— Ах, да-да, — вспомнил Лебедев. — Слышал…

Попрощались и разошлись.

В конце Соборного переулка Лебедев остановился и внимательно посмотрел по сторонам. Ничего подозрительного он не заметил и быстро завернул за угол. Дойдя до первых ворот, он снова остановился и сделал вид, что отыскивает номер дома.

Из ворот вышел Лихов и, не глядя на Лебедева, шепнул:

— Пойдем.

Лебедев дал ему отойти, потом незаметно догнал.

— Я так и знал, — сказал Лихов.

— Что знал?

— Что ты придешь.

— Почему?

— Потому что… Короче, я не ошибся. Хочу напомнить тебе один разговор.

— Какой?

— Наш с тобой.

— О чем?

— Помнишь, собирались мы несколько раз в квартире Адриана Адриановича, но ты был недоволен. Ты все мечтал о настоящем подпольном кружке.

— Да… Помню… Мечтал…

— Ну так вот… Я хотел узнать: есть уже у вас такой кружок или нет?

— Видишь ли, — сказал Лебедев, — кружка настоящего, строго говоря, еще нет, а собираться мы иногда собираемся. Тайком, конечно. Я, Минаев и другие. Бывают и гимназистки у нас. Недавно собрались все у меня. Минаев притащил под шинелью Добролюбова. Ну, как водится, сначала у нас всякие споры пошли…

— О чем?

— Аня Шурупова… Помнишь такую худенькую гимназисточку?

— Это у которой брата-студента в Сибирь сослали?

— Вот-вот. Ну, она и завела спор. Я с ней, конечно, согласен. Видишь ли, Герасимов Мишка и некоторые другие гимназисты все еще кричат о том, что надо в народ идти, в деревню, мужика пробуждать. Ну, знаешь, народники. А Аня — та упирает на другое. «Раз у нас, — говорит она, — есть заводы, то…» Ну, как бы тебе сказать? Аня упирает на рабочих. Пролетариат… Тут, знаешь, Парижскую коммуну вспомнили, Виктора Гюго… Ты читал?

— Читал.

— Шумели мы, конечно, много, Федька Долгополов, по обыкновению, острил. Да. Потом сели читать Добролюбова. И понимаешь, что получилось? Читаем это мы и только дошли до самого интересного места, как вдруг звонок. Я это иду себе спокойно в прихожую, в полной уверенности, что-то мама. Она минут за двадцать до того ушла в булочную. Отворяю дверь и… Можешь представить себе? Швабра и Попочка! Я так и обмер, Стою, понимаешь, и не знаю, что делать. Уйти, предупредить товарищей — неудобно мне этих незваных гостей одних в прихожей оставить. Не предупредить — сам понимаешь. Я и ору во всю глотку, чтобы в комнате слышно было: «Здравствуйте, Афиноген Егорович! Здравствуйте (чуть-чуть не сказал — Попочка). Швабра посмотрел на меня с изумлением и процедил: «Ну и басок у вас». А я опять: «Очень рад, Афиноген Егорович, что вы пришли». И на его имени ударение делаю. Ну, прутся они в комнату, я за ними. Иду ни жив ни мертв. Входим. А эти дураки, понимаешь, сидят себе и продолжают чтение. «Ну, — думаю, — аминь. Прощай гимназия, прощай аттестат зрелости и здравствуй жандармское управление! На квартире у гимназиста Петра Лебедева нелегальное сборище…»

При нашем появлении все, конечно, вскакивают, раскланиваются, но, представь себе, никто особенно не встревожен. Меня даже зло взяло. Думаю: «Идиоты! Неужели не понимаете, чем это пахнет?»

Афиноген кивнул всем головой и уселся, а Попочка глазами зырк-зырк! Зырк-зырк! Вот еще типик…

«Это по какому же случаю у вас сегодня такое общество-с? — спрашивает Швабра и тут же прямо выкладывает: Тайное собраньице-с? Читаете запрещенные книжечки-с? Ась?»

«Читаем», — признается Федька Долгополов и спокойно сует ему в руки книгу. Ты знаешь, я прямо позеленел. А Попочка так и сияет, так и сияет. Подскочил он к Швабре и тоже за книжкой руку протягивает. У Швабры глазки стали масляные.

«Мерси», — говорит он и, кашлянув, раскрывает книжку. Мне так тяжело и неприятно стало. Думаю: «До чего глупо, по-мальчишески провалились мы. Досадно!» Стал он быстро-быстро перелистывать книжку, потом говорит: «Странно… Ваша мамаша дома?» Я отвечаю: «Сейчас придет».

«Сегодня у его мамы день рождения», — вдруг выпаливает Долгополов и этак выразительно на меня смотрит. Я ничего не могу понять. Вдруг опять звонок. «Я сам», — кричит Долгополов и бежит в прихожую. Немного погодя входят они в комнату с мамой, и Долгополов орет: «Ура новорожденной!» Мама улыбается, раскланивается, принимает поздравления. Швабра тоже ей: «Поздравляю-с».

Мама как ни в чем не бывало: «Спасибо. Оставайтесь чай пить».

«Что за комедия?» — думаю я и опять ничего не понимаю.

Сели все. Швабра и говорит маме: «А мы вот пришли к вам своего воспитанника проведать-с».

«Спасибо, — отвечает мама, — спасибо». А я думаю: «Знаю я это «проведать». Не проведать пришли, а пронюхать, как я живу». Но меня все-таки поражает, почему, накрыв наше собрание да еще с Добролюбовым, Швабра помалкивает. Думаю: «Пока что сопру-ка я книжку да спрячу». Я к столу этак бочком, бочком и только за книжку, а он на меня и уперся глазами. Я делаю вид, что ничего не замечаю и, как ни в чем не бывало, этак небрежно раскрываю книгу и… Ты не поверишь, Лихов. Книжка-то — «Робинзон Крузо»! Тут я и понял. Это значит, пока я впускал гостей, Федька Долгополов успел взять Робинзона, который как раз валялся здесь на столе. «То-то, — думаю, — они так спокойны и даже сами сунули книгу в руки Швабре». И история с днем рождения мамы стала мне вдруг понятна. Я и повеселел! И такой меня смех разобрал! Я как фыркну! И все как фыркнут! Швабра надулся. Видит, что дело не чисто, а придраться не к чему. Сидел он, сидел, кусал губы… Встает.