— И я поеду. Поеду, да и только! — с решимостью в голосе проговорила Верочка.

— Ради нас обоих… перевели тебя в армию, на коммутатор, это, милая, тебе аванс даден — надо отработать!

Она замешкалась, но быстро припомнила:

— А что пообещал командарм генерал Шмелев… Какое распоряжение отдал? Забыл? Напомню: "Вам, — говорит, — молодым, по обычаю медовый месяц положен. И пусть война, от обычаев, ритуалов этих не отойдем. Гуляйте!" Вот его последнее распоряжение, забыл?

— Какой на фронте медовый месяц? Это он сгоряча сказал, чтоб нам обоим приятное сделать. И что это будет за армия, что за солдаты?

— При чем тут армия? Я же прошусь не в тыл, а на передовую, настаивала Верочка и уже начала собираться, зайдя в закуток с охапкой своего обмундирования. Вышла оттуда одетая в гимнастерку, в форменных, аккуратно пошитых сапожках. — Знаешь что?.. Поскольку командарм все–таки официально обещал нам дать месяц, то я смогу же договориться, чтобы за меня дня три подруги подежурили. Возьму походную рацию, нужна же будет, в случае чего…

— Догадливая! Командарм уже предложил рацию взять…

— Так о чем же я говорю? — не дав ему окончить, перебила Верочка и с настойчивостью в голосе досказала: — Вдвоем нам не будет страшно. Где ты, там и я, а все же вдвоем!

…Ехали и час и другой.

Опадала листвою осень, стряхивала пылающий багрянец с деревьев.

Поднялись в гору. Тут шел редкий снег, мокрый, вперемежку с дождем. При въезде в одно селение увидели сбочь дороги, на бровке канавы группу людей. Они не поднимали рук, но по тому, как склонили головы, угадывалось, что чего–то хотят от проезжих.

— Нас просят? Может, подвезти… Останови, водитель, — попросила Верочка, и они с Алексеем спрыгнули, подошли.

— Гум… Гум… Русишь, гум давай, — горланили разноголосо люди.

— Вино! Вино! — лопотали другие.

Алексей недоуменно пожал плечами, не зная, что это такое — гум? И он и Верочка смотрели на людей, по–видимому местных сербов, и щемящая боль сжимала сердца обоих. Старые и молодые, несколько женщин с детьми стояли на снегу в одном тряпье, местами даже не прикрывающем голое тело, и ужаснее всего — босые.

— Давай гум… Товарищ, давай гум, — просили одни, указывая на колеса.

— Вино, бери вино, — вторили им другие, кивая на кувшины, стоявшие у ног.

— Товарищ майор, да это, чую, по–ихнему так резина прозывается. Покрышки просят, чтобы хоть какую–то обувь сточать, — сказал подошедший водитель.

— У тебя есть?

— Запасное колесо. Погоди, — спохватился он и полез в машину, порылся в ящике, вынул оттуда две поношенные камеры. Протянул Кострову, а тот, в свою очередь, охотно передал одну камеру старику, а другую — женщине с ребенком, прячущимся у нее сзади.

И как ни упирался Костров брать вино, сербы все–таки уговорили взять кувшины. Сами поставили в машину" приговаривая без устали простудными голосами:

— Русишь… Русишь!..

— Хвала Чрвеной Армии!

Кланяясь, сербы провожали машину и еще долго стояли на дороге, и Верочка глядела в заднее оконце, испытывая и радость, и смятенную жалость к простым людям заграницы — раньше к румынам, которые поначалу боялись русских, прятались в домах при закрытых ставнях, после — к болгарам, ходившим в домотканом, хотя и красивом, рядне, и теперь вот к ним, сербам, стоявшим босыми на октябрьском снегу.

И были другие встречи с другими людьми. Об этом сейчас поведал водитель.

— Я намедни уже ездил по этой дороге, — рассказывал он. Остановились мы у какого–то фабриканта в городишке. У него, значит, фабрика по выделке шерстяных свитеров и кофт. Красивые, скажу вам! Мне–то не нужны его одеяния, потому как холостякую, а подполковнику, ехавшему со мной, захотелось купить свитерок жене… Объясняет фабриканту, так и так, значит, продайте свитерок. А фабрикант показывает на руках, требует динары. "Да ты что, не веришь? Знаешь, с кем ты имеешь дело?!" — спросил подполковник. Фабрикант жмется, даже дотронулся до кармана, точно хотел проверить, есть ли динары. Ну, тут, значит, подполковник вспылил, нервы не выдержали. "Эх, ты, говорит, буржуй!.. Я три ранения имею. Дом у меня в Умани фашисты спалили. Я прошел через тысячи верст, чтобы освободить тебя же, а ты… ты… Хавронья в кофте! На, буржуй ненасытный!" — и выхватил из–за пазухи пачку ихних динар и сыпанул их со злости по столу, по полу… Фабрикант, загораживаясь ладонью, утек в кладовую, вынес оттуда целую охапку этих свитеров, а нашего подполковника и след простыл. Сели мы в машину и уехали, а фабрикант бежал за нами вдогонку с этой своей продукцией…

— Разная она, чужбина. На одну колодку нельзя мерить, — вмешалась Верочка.

Почти всю дорогу она молчала, близко к сердцу принимая виденное и пережитое — особенно там, на дороге, где стояли босыми на холодной земле, на мокром снегу сербы.

Стремительно двигались войска, без огляда назад. И случалось, как это вообще бывало в момент бурного наступления, вражеские колонны, двигавшиеся к тому же окольными путями, оказывались позади, в тылу наших войск, и это блуждающее недобитое воинство сплошь и рядом становилось препятствием, вступало в скоротечные схватки с тыловыми, слабо вооруженными частями, натыкалось на обозы или колонны машин, подвозивших боеприпасы и продукты воюющим и ушедшим вперед частям первого эшелона. Особую опасность блуждающий по нашим тылам неприятель представлял для одиночных машин.