Она охотно подошла.

— Садитесь. Садитесь с нами, — предложила Верочка, уступая ей место на расстеленной плащ–палатке. — Будем ужинать.

— Что такое ужинать? — спросила Милица, непонятливо разведя руками.

— Простое дело. Хлеб… Колбасу, консервы будем есть.

— А-а, — протянула Милица и обрадованно добавила: — У меня есть ракия. Знаешь, что такое? Голова — бух–бух!.. — говорила она, роясь в своем рюкзаке из козьей шкуры. Достала оттуда глиняную баклажку, откупорила, дала понюхать сначала Кострову, потом Верочке. В нос шибануло запахом сливовой водки.

— Может, нельзя нам, Алексей, — усомнилась Верочка. — Неизвестно, как себя поведет враг.

— Ничего, помаленьку можно. А враг, он что ж, деваться ему некуда. Закупорен, как в бутылке.

При свете карманного немецкого фонаря–жужжалки они отхлебнули прямо из горлышка, закусили тушеной свининой и солоноватыми сардинками. Кипяток в алюминиевом котелке Алексей принес с кухни, где предлагали ему и горячих щей, каши гречневой. Пили чай из одной кружки по очереди, с колотым сахаром и пахнущими жженым сухарями.

Спать укладывались на одной плащ–палатке, положив под голову кто что мог — рюкзак, вещмешок и даже каменья, прикрыв их пучками травы. Алексей лег первым навзничь. Верочка указала рукой, чтобы Милица располагалась рядом с нею, но та помешкала и прилегла рядом с русским майором. В ночи Верочка, когда нащупала руку Милицы, покоящуюся слева на боку Алексея, превозмогла ревность. "Пусть, это всего лишь чувство благодарности", подумала Верочка и прижалась к своему Алешке, почувствовала тепло его тела и снова заснула. А Милица гладила руку, зная, между прочим, что рука эта неживая, резиновая. И шептала, молила бога, чтобы судьба помиловала друже майора.

В холодное предрассветье они были разбужены тяжелым ревом танковых моторов и накатистым звоном пластающихся гусениц. Вскочив на ноги, Костров глянул на поворот дороги, ведущей на Белград, откуда доносился гул танков. Еще не видя их, обрадованно крикнул:

— Братцы, наши! Танки наши! Шмелев послал.

Милица в мгновение вскарабкалась на скалу и тоже кричала:

— Войники! Тенки наши! Тенки!

И когда гремящая колонна стала утюжить подступы к горе, стрелять из пушек и пулеметов, фашисты пришли в ужас. Одни суматошно разбегались по кустарникам, уползали в горы, другие бросали оружие и поднимали руки, шли в плен…

Когда бой утих, Милица слезла со скалы. Она оббила с одежды комья глины, потом сняла башмак и, прыгая на одной ноге, вытрусила песок. Так сделала и с другим башмаком. Приведя себя в порядок, Милица ловко перепрыгнула через сточную канаву, вышла на дорогу. Запрокинув голову, задержала взгляд на скале, откуда стреляла с русским друже. Глянцевито–темные, покрытые замшелым пересохшим мохом и лишайником камни были иссечены пулями и осколками, покрыты серыми пятнами сплющенного свинца. Узловатые, местами перебитые ветви чудом росшего на скале кустарника тихо подергивались на ветру.

— Ой как вы–со–о-ко! — все еще глядя на скалу, подивилась Милица.

Майор Костров подошел к ней, чтобы пожать руку. Милица, не смущаясь, только рдяно вспыхнув лицом, обняла его и поцеловала в щеку. Потом она прижала к груди висевший автомат и с той же настойчивостью, как и перед боем, сказала:

— Дайте мне оружие! Вот это…

— Что ж, пусть у вас остается. Вы доказали, что можете стрелять из него, — ответил майор.

Часом позже Костров уезжал. Оставшиеся на горе ее защитники махали им вслед руками. Особенно бурно прощалась Милица. Она не раз подкинула кверху свою пилотку, но казалось, ей и этого было мало — дала очередь из автомата в воздух.

— Отчаянная дивчина, — сказал Костров.

— Ничего себе. Больно крепко тебя прижимала, а так все нормально, весело рассмеялась Верочка.

Все чаще Роман Семенович и Наталья находили утешение в вечерних прогулках или за чашкой кофе. Случалось, минута в минуту встречались по дороге в госпиталь и шли вместе, рука об руку. Когда же поутру раздевались в ординаторской, работавшая там хроменькая женщина, как многие пожилые женщины, блюдя нравственность молодых, порывалась как–то повлиять на Наталью. А вчера не вытерпела, возьми да и брякни вслед им:

— Не пойму нынешние нравы. Он, поди, уродился в прошлом веку, хроменькая так и сказала, сделав ударение на слове "веку", — а она еще совсем молодуха. Перебесились!

Было не понять, то ли порицала она, то ли просто сорвалось с губ… А Наталью это ущемило. Больно ущемило. Внутри у нее будто что–то перевернулось.

День был для нее испорченным, каким–то потерянным. Наталья мучилась. Может, хроменькая женщина вовсе и не желала причинить ей душевную боль. Но это заставило по натуре чувствительную и впечатлительную Наталью всерьез задуматься.